Истории одного из лучших гроссмейстеров мировых шахмат, которому вчера исполнилось 75 лет.
Анатолию Евгеньевичу Карпову 75 лет. Возраст, который и старостью-то не назовешь. Но мне горько было наблюдать за Карповым, привечавшим в своем имении съемочную группу не так давно.
Последствия инсульта привычно тяжелы — но вот глядеть на Карпова, прежде такого молодцеватого, подтянутого, чуть лукавого, было особенно грустно. Мне казалось, его-то это не коснется. Шахматисты живут долго и свежо. Я был уверен — все это Анатолий Евгеньевич проиллюстрирует собственной жизнью. Всем нам покажет, как над стареть. Его старость будет насмешкой над нашей зрелостью.
Но нет. Он не проиграл битву возрасту — конечно же, нет!
Ужасает, что битва с недугами его, аккуратиста и здоровяка, вообще коснулась. Не так давно Анатолий Карпов еще нырял в прорубь. О чем лично мне даже задумываться страшно. Прорубь, вы представляете?
Я общался с другим великим чемпионом, Борисом Спасским, восстановившимся полностью (ну, почти полностью) после двух инсультов. Думаю, все отыграет у судьбы и Анатолий Евгеньевич. Еще повоюет.
Я сомневаюсь в собственных волевых качествах — но не сомневаюсь в душевных силах великого Карпова. Мне просто обидно, что с ним случилось вот такое. К концу передачи видно было, как он обессилел — и съемочная группа поскорее свернула пожитки, сжалившись...
Очень надеюсь, что через год-другой мы увидим другого Карпова.
Мне очень хочется напомнить Анатолию Евгеньевичу, что давний его противник Виктор Корчной в 84 года обыгрывал юного гения Каруану. А значит, в запасе о-го-го сколько времени. Чтоб и восстановиться, и вернуться к активной жизни.
Кабинет
Есть вещи, которые не могу себе простить — все откладывал и откладывал интервью с Владимиром Молчановым, например. Раз в месяц позванивая, толковал с ним о каких-то пустяках. Пока голос Владимира Кирилловича не стал совсем слабым — и стало ясно, что интервью не будет, человек угасает...
Не могу простить себе, что отправился на интервью к Карпову когда-то, не отыскав на даче его редкую книжку — «В далеком Багио». А она ведь стоит на полке, я точно знаю. Потом опомнился, да уж поздно.
Каждое интервью с шахматистами в нашем «Разговоре по пятницам» — наслаждение. Ни единого разочарования в герое. Совсем напротив.
Мяться, кривляться, притворяться забывчивым перед диктофоном каждому из них было как-то неловко — если уж решались на разговор, то говорили откровенно и с наслаждением. Каждый казался дворянином — и двухметровый Юрий Авербах, и мягкий остроумец Марк Тайманов, и величественный, по-лебединому красивый Борис Спасский.
Мы приходили в думский кабинет к Анатолию Карпову — и замирали. К тому моменту почти не осталось в живых первых лиц советского спорта. К кому-то мы с Сашей Кружковым успели «на флажке» — как в Шахты к Василию Алексееву. Перед самой операцией в Мюнхене, поставившей точку в великой биографии. До кого-то я достучался сам — как до Бескова и Лобановского. К кому-то не допустила строгая жена — как к Юрию Власову. Мы поставили крест на нем как на герое интервью — не зная, что жена внезапно скончалась года на два раньше Юрия Петровича. Вполне реально было пробиться, поговорить. Достаточно было снять трубку. Эх.
... Я смотрел на Карпова глазами не влюбленными, нет. Но восторженными. Анатолий Евгеньевич, тончайший знаток человеческой натуры, все это считал в секунду. Принял как должное.
Расположился не сразу. Но все-таки расположился.
Разумеется, после интервью на нас обрушился поток гнева от шахматных любителей. Все это мы уже проходили после Спасского — «Вы попали на разговор к такому человеку — и бездарно проворонили свой шанс! Могли расспросить про тонкости ферзевого гамбита, а вместо этого говорили про марки и машины. Нет вам прощения, пустые люди».
Я пытался представить всех пишущих это — и воображение рисовало одноглазого любителя из Васюков. В исполнении Крамарова.
Господи, прости.
Чемпион
Очень хорошо помню, как мы уходили тогда из Думы. Мне казалось, сейчас полечу над Москвой, как Маргарита. Рукой придерживал дубовые перила — чтоб удержаться, если вдруг.
Каждому встречному мне хотелось сообщить, торжествуя: «Вы хоть знаете, с кем мы сейчас говорили?!»
Я был опытным корреспондентом. Не склонным к пустым восторгам. Просто хорошо понимал, с каким человеком провел три часа.
Все три часа верил и не верил, что это тот самый Карпов. Челка его, голос его. Но!..
Воспоминания вдруг оживали. Черно-белой пленкой прокручивалась в голове. Вот юный Анатолий Карпов, мальчонка с тонкой шеей, играет в Новогорске в теннис — и вдруг кто-то решается прервать. Новости впрямь срочные. Сообщают, что Фишер от матча отказывается — и Карпов становится чемпионом мира, не играя. Это 1975-й...
А вот пленка становится уже цветной, красновато-желтой. 1978-й. После драматичного матча с Корчным, кажется, сжимает юного Толика в объятиях Леонид Ильич. Целует. Подытоживает: «Взял корону — держи!»
За такой матч можно было бы вручить и орден Ленина — но юного Карпова решили не баловать. Дали «Трудовое Красное».
Орден Ленина он получит через три года. За выдающийся вклад. Когда окрепнет во всех смыслах.
Задумавшись обо всем этом, я на секунду выпал из разговора. Собравшись, стукнул карандашиком по листочкам с вопросами. Посмотрел Карпову в глаза — заметил ли мое отсутствие?
Анатолий Евгеньевич сделал вид, что не заметил ничего. Спасибо ему и за это.
**
Встречались мы, помню, под праздники.
Спросили про самый удивительный Новый год в жизни великого чемпиона. На любопытный ответ не рассчитывали — но вдруг?
Карпов был полон не рассказанными прежде историями — и вот теперь радовал нас.
— Помню самый непраздничный! Это была ночь с 1971-го на 72-й год. Всю ночь играл в шахматы. Очень старый турнир в английском Гастингсе, организовали его в 1894 году. Между прочим, одновременно с созданием Международного олимпийского комитета. Я доигрывал последнюю партию, очень важную. Непременно надо было выиграть.
— Почему?
— Я за четыре тура до конца опережал Корчного на два с половиной очка. Потом проиграл ему личную встречу, сделал две ничьи. А Корчной начал выигрывать. Мне же, чтоб стать первым, нужно было домучивать англичанина Маркланда, который еще и гроссмейстером-то не был. Отложили партию в точно 9 часов вечера по местному времени — значит, в полночь по Москве.
Я вернулся в гостиницу — сел анализировать позицию. Через два часа отправился на доигрывание. Такая у меня была новогодняя ночь. Выиграл я в 5 часов утра по московскому времени. Вообще-то часто проводил праздники за границей. 66-й год встречал в Чехословакии, 68-й в Голландии, 72-й в Мексике... Но если не уезжал на турнир — отправлялся к родителям в Тулу.
Фишер
Карпов выглядел моложаво — но приобрел одну стариковскую черту: говорил о покойниках словно о живых. Обижался за них. Вставал на защиту.
Странно — но выглядело все это симпатично. До встречи и подумать не мог, что обаяние — это черта Карпова. А оказался обаятельным! Невероятно обаятельным!
Я вскользь задел Бобби Фишера — и заговорил вдруг Карпов с совсем другими интонациями. Строгими, учительскими. Почти надменными.
Но кто скажет, что Карпов не имеет права на эту надменность?
А было вот как.
— Когда вы поняли, что Фишер — сумасшедший? — спросил я.
— Почему это он сумасшедший?! — даже чуть привстал Анатолий Евгеньевич.
— Вы сами говорили в интервью — у Фишера и такая паранойя, и эдакая.
— Это же не значит, что он сумасшедший, — просчитал и этот ход Карпов. — Отклонения у него очевидные. Это факт.
— Больной человек?
— Тоже спорно — может, они не болезненные? Если человек не в состоянии удержать свою мысль, обязательно хочет ее высказать — это что, болезнь? Может, отсутствие воспитания! Если Фишеру что-то приходило в голову — моментально вмешивался, перебивал, «нет-нет, дай мне сказать, все...»
Анатолий Евгеньевич задумался, улыбнулся чему-то. Вдруг заговорил мягко, сердечно — передумав фехтовать смыслами и подтекстами:
— Первая наша встреча была своеобразная. Бобби только-только стал чемпионом мира, а я играл на турнире в Техасе. Организаторы пригласили его на закрытие, он приехал. Правда, на закрытие не пришел. Явился только на последний тур, со всеми поздоровался... Меня поразила его странная походка. К тому моменту я успел победить в московском турнире всех звезд. Из великих там не играли только Фишер, Спасский и Ларсен. Бобби уже понимал, глядя на меня, что растет его соперник...
Потом мы встретились в 76-м году в Токио. Начали общаться в 7 часов вечера, разошлись к часу ночи. Почему я запомнил с такой точностью — когда мы встретились, минута в минуту на другом конце земли Корчной пришел в полицейский участок Амстердама и попросил политического убежища.
— Вы проводили тайные переговоры о матче, который мог состояться?
— Совершенно верно. Поэтому помню и дату, и время. После этого у меня появились первые седые волосы — в Москве придумали историю, будто я собираюсь «продать звание чемпиона мира Фишеру». На меня завели дело в КГБ.
— А последняя с ним встреча?
— В Америке. Но интереснее была испанская. Пообедали в небольшом ресторане, народу не было. Решили прогуляться, как и в Японии. Стоило выйти на улицу — со всех сторон облепил народ, автографы... Пришлось в прямом смысле убегать!
— Вас таким не напугать. А за Фишера страшно.
— На улице мы больше не появлялись, сидели в гостинице. Потом я уехал доигрывать турнир — а он жил в Испании еще дня два. Перебрался вместе с Кампоманесом в Мадрид. Я сказал Фишеру, что остановлюсь в гостинице мадридского аэропорта «Барахас». Надо было переночевать, самолет улетал наутро.
В час ночи звонок — Кампоманес: «Возникли идеи, Бобби в Мадриде. Мы к тебе приедем?» — «Ну, приезжайте...» Проговорили мы еще часа два.
Последняя встреча была в Вашингтоне. Встретились в ресторане, практически договорились играть матч. Потом отправились в филиппинское консульство. Кампоманес нашел машинистку, которая отпечатала все, о чем договорились...
— Больше не встречались?
— Никогда. Это 77-й год.
— Нам казалось — мир тесен.
— Видимо, не настолько. Бобби жил в Будапеште, а я там бывал часто. Ни разу в жизни не заглядывал в знаменитые бани под горой Геллерт. Построили их турки в 1466-м году. Днем не получалось, все время участвовал в турнирах. А рано утром вставать не привык. Но однажды друзья уговорили. В 11 утра улетал мой самолет в Москву, а в 7 утра отправился в бани.
Поплавал в бассейне, сел на ступеньки. Они широкие, там все сидят. Рядом плавает какой-то венгр, меня узнал. Подплыл, поздоровался: «Знаете, что самое удивительное? Вы сидите на том самом месте, на котором обычно присаживается Фишер. Есть шанс его застать. Долго еще будете?» — «С час» — «А Бобби приходит обычно в половине двенадцатого. Постоянно его встречаю...»
— Умер он странно.
— Абсолютная неожиданность. Вроде бы по серьезному поводу — но с точки зрения сегодняшней медицины эта смерть — полный бред. Попал в госпиталь с приступом почечной недостаточности, в наше время это снимается запросто. Фишеру было всего 64 года. Потом выяснилось, почему умер.
— Почему?
— Ему давали лекарства — а он их не принимал, куда-то закладывал. Давняя его паранойя — считал, что могут отравить.
Петровка
Мы отбросили листки с вопросами. Перешли к горячей, взволнованной импровизации.
Импровизировать с Карповым было проще простого — куда ни ткни, везде был спрятан клад. В любой теме, в обрывке предложения.
Странным было лишь то, что все эти рассказы до нашей встречи вылились в книжку.
Не помню, какими путями вышли на беседу о Петровке, 38 — и Карпов обронил:
— Я Петровку хорошо знаю...
Начал было говорить о чем-то другом — но мы ухватились:
— Так-так!
Карпов замер. Кажется, просчитывая в уме что-то на семь ходов вперед.
— Петровку знаете? Откуда?
— Давным-давно бывал. Там замечательный служебный музей. В санатории подружился с начальником МУРа. В фильме «Дело пестрых» он был прообразом следователя. Пригласил меня: «Загляни, это безумно интересно!»
— Мечтаем там побывать. Какой экспонат до сих пор помнится?
— Как раз гремела история — из банка в Ереване стащили несусветные деньги. Сумели обойти системы сигнализации, охрану. Все изучили, в потолке просверлили дыру. Проникли с верхнего этажа. Изобретательно подошли. Украли 2 миллиона рублей. Представляете, какая сумма для 77-го года? В музее мне это дело показали, какие-то улики. Но еще удивительнее было другое дело. Как думаете, какую сумму можно было украсть монетами по 1 и 3 копейки?
— Десять килограмм.
— 10 килограмм — это ничто. В абсолютном исчислении?
— Вы ставите нас в тупик такими формулировками, Анатолий Евгеньевич.
— Тогда рассказываю. ВДНХ обслуживала бригада монтеров. Таскали мелочь из автоматов с газировкой. Когда сумма перевалила за 300 тысяч рублей, привлекли лучшие силы МУРа.
Сейчас поймать такую бригаду — дело нехитрое, а тогда никак не могли обнаружить. Пока не придумали порошок, принимающий волны. Рассыпали по автоматам. Очередные хищения состоялись — и стали проверять бригады. Сразу нашли нужную.
Еще была забавная история — водка уходила с завода слабенькая. Не 40 градусов, а 35. Фабричная упаковка в порядке. Оказалось, работала целая бригада — шприцем выкачивали часть водки, добавляли обычную водичку...
Карпов, скользнув глазами по часам, охнул вдруг:
— У меня же заседание!
Мы наспех собрали листочки. Не один к одному, а как придется.
Карпов так торопился, что заседание, возможно, было не простым. А судьбоносным, пленарным.
Вопросы
В нашей стопке вопросов было листочков пятнадцать. Остановились мы на втором.
Партия осталась недоигранной — а это не дело. Великие гроссмейстеры понимают такое очень хорошо.
Поэтому заявляю сегодня:
Дорогой Анатолий Евгеньевич!
Я знаю, вы восстановитесь. Найдете силы и интерес встретиться снова. Вы же помните нас с Кружковым? Меня-то ладно, а Кружкова должны были запомнить. Он выразительный.
У нас осталось к вам тринадцать страниц с вопросами. Это часа на три. Сущий пустяк.
Так что здоровья вам и сил. Ждем сигнала.
С юбилеем!
От противостояния с Корчным до загадочной травмы. Биография Анатолия Карпова
Анатолий Карпов: черный глаз в шестом ряду
«Гений. Как Эйнштейн и Леонардо да Винчи». Один из самых загадочных людей XX века
Наследие «Каиссы». Первая чемпионка мира среди шахматных программ отмечает 50-летний юбилей
Юрий Голышак, «Спорт-Экспресс»