- Что встала, заходи давай, - Олька открыла дверь, и я зашла внутрь аптеки, - опять проблемы? Невысокая,крепкая с цепким прищуром светло- зелёных, как вода в лесном озере, глаз, умная, быстрая в решениях и надёжная, она как напарник и начальник, стала сущим сокровищем для такой нюни и мямли, как я. Всегда выручит, прикроет, правда людей всыплет, но уж если заслужила, то получи и распишись!
- Да нет, заявление на отпуск принесла , насяльника, под вашу высочайшую подпись.
Засмеялась коротко и низко. Смех перешёл в кашель. У Ольги астма, но дымит, как трубы нашего ЦБК, разговоры на тему " тебе нельзя" обрывает грубо и сразу. Я, лично, с такими разговорами и не лезу.
- Ой, что это? Милота какая!
На ногах у Ольги новые кроксы с розовыми поросятами. Видит моё лицо и довольно улыбается:
- Красотень, а?
- Кто бы спорил!
- Мы, девочки, должны быть красивыми! Давай сюда своё заявление,горе ты моё!
Кладу листок на стол и отворачиваясь, изо всех сил стараясь сдержать слёзы. Как у неё получается, а?
Ольгин отец ушел, когда ей стукнуло двадцать. Справил дочке в кафе шикарный по местным меркам юбилей и решил, что этой жизни с него хватит. Олька нашла его утром. Не плакала, не кричала, стояла молча, а внутри было тихо и пусто.
Так же пусто, как на похоронах первого мужа, красавца, гуляки и домашнего боксера. Шрамы от его воспитательных мер Олька прячет под шапкой густых жёстких волос, благо есть под чем прятать. Шрамы в душе не показывает никому. Откуда знаю? Так,откровенность в минуту слабости. Женщине иногда нужно побыть слабой, правда.
А потом влюбилась. Остро, страстного, счастливо. Ну и что, что за тридцать, ну и что, что он моложе на восемь лет? Плевать ! Досужие рты закрывала хлестким словом, а её второй муж - обещанием начистить рыло. В городке посуда чили и успокоились. Жила со своим Николаем, как в сладком сне. А много ли бабе надо? Надёжное плечо да ласковое слово.
Проснулась в реанимационной палате: писк аппаратов, серое лицо мужа и короткое " всё" доктора, который не смог посмотреть ей в глаза. Ковид. Николай ушел за две недели.
Как жила, не помнит, всё плыло в вязком сером тумане . Старший сын приносил чай, коротко,уже по- мужски, обнимал. Младший испуганным котёнком жался к материнским коленям.
Она тогда ходила сквозь боль, дышала сквозь боль. И знала , что легче не станет.
А потом просто привыкла к дыре в душе . Просто научилась смеяться, дышать, жить.
Как? Не знаю. И сколько же у этой женщины сил, если в ней до сих пор жива девочка, которая задорно смеётся и носит кроксы с поросятами .
Мне бы столько.
Всем добра!