Больничный городок занимал целый квартал. Три массивных здания, стоящие на разном расстоянии друг от друга, были связаны между собой невидимой паутиной коридоров, túнелей, переходов. Детская поликлиника — самое старое строение, с облупившейся зелёной краской на подоконниках и огромными окнами первого этажа, которые когда-то были витринами. Детская областная больница — девятиэтажная бетонная громада с постоянно работающими вентиляционными шахтами, из которых тянуло сырым воздухом. И наконец перинатальный центр — самое новое здание, светлое, с зеркальными стёклами, которые почему-то всегда казались мне бездонными, как глаза человека, смотрящего в пустоту. Между ними лежала территория, заросшая старыми клёнами и липами. По этой территории можно было пройти от одного здания к другому, но это значило бы потратить минут двадцать на то, чтобы выйти на улицу, обогнутьRestricted ограждения, пройти через парковку, снова войти в другое здание, пройти пост охраны, свернуть к нужному крылу. Никто из персонала этим не пользовался. Все ходили под землёй.
Подземный переход был образован подвальными помещениями зданий и соединительными túнелями между ними. Он представлял собой широкий коридор — местами метров полутора шириной, местами сужающийся до — с бетонными стенами, покрытыми масляной краской бледно-зелёного цвета. Краска местами отходила от стен пластами, обнажая тёмный цемент с вкраплениями щебня. Потолок — низкий, в некоторых местах приходилось наклонять голову, если ты была выше среднего роста, — был утыкан трубами водоснабжения, канализации, вентиляции. Тянулись они по потолку, как вены по руке великана, и некоторые из них тихо гудели, если приложить к ним ухо. Пол был покрыт кафельной плиткой серого цвета, местами треснувшей, местами заменённой на более новую, другого оттенка. Получался какой-то мозаичный узор, бессмысленный и тревожный.
Коридор поворачивал, уходил в сторону, ответвлялся. Были в нём тупики — двери, за которыми находились складские помещения, электрощитовые, насосные станции. Двери по периметру были деревянными, покрашенными в тот же зеленоватый цвет, с небольшими окошками, затянутыми мутным стеклом или заложенными фанерой. Некоторые двери были открыты, и оттуда тянуло запахом хлорки, краски, чего-то сладковатого и неприятного. Некоторые были закрыты на замки, и замки эти были покрыты ржавчиной так густо, что казалось, она разрастётся и поглотит их целиком.
Чтобы мы не заблудились, на стены были нанесены зелёные стрелки. Они указывали направления: к детской поликлинике, к областной больнице, к перинатальному центру, к выходу. Стрелки были нанесены когда-то давно, несмываемой краской, но и они местами стёрлись, потускнели, потеряли чёткость контуров. В некоторых местах стрелки указывали в разные стороны, и если ты не знал заранее, куда идти, то мог легко ошибиться. Я знала этот переход наизусть. Каждый поворот, каждую дверь, каждую трещину в стене. Но даже мне иногда казалось, что коридор меняется. Что поворот, который раньше был левым, стал правым. Что дверь, которая вчера была закрыта, сегодня приоткрыта, и из-за неё тянет холодом.
Свет в переходе горел всегда. Люминесцентные лампы, вмонтированные в потолок, заливали пространство ровным мертвенным светом. Никаких окон, естественно, не было. День и ночь, зима и лето — свет горел. Лампы иногда перегорали, и тогда оставались тёмные участки, в которых стояла какая-то особенная, плотная тьма. Но их быстро меняли. Движение по переходу не прекращалось ни днём, ни ночью. Днём — поток людей: врачи, медсёстры, санитары, лаборанты, курьеры, техники. Ночью — реже, но всё равно кто-то шёл. Дежурные смены менялись, экстренные вызовы, переводы пациентов из одного здания в другое. Ноги гудели по кафелю, и этот гул стоял в переходе постоянно, как фоновый шум, к которому привыкаешь так же, как к тиканью часов.
Но бывали моменты, когда переход пустел. На какую-то минуту, на две. И тогда становилось не по себе. Шаги отдавались эхом от стен, и эхо это было слишком громким, слишком чётким, как будто кто-то шёл следом, но чуть-чуть отставал. Я ускоряла шаг. Не потому что боялась — нет, я не верила в привидения, в те времена не верила. Просто нутро подсказывало, что это место не предназначено для одиночества. Оно создано для того, чтобы по нему шли люди. Когда люди уходили, переход как бы замирал, и в этом замирании чувствовалось что-то неправильное.
Я работала в инженерной службе больницы. Моей задачей было поверка средств измерений: манометров, термометров, тонометров — всего, что имело градуировку и подлежало контролю. Работа не из glamourных. Я ходила по отделениям с списком, открывала шкафы, проверяла приборы, записывала показания. Иногда — в реанимации, иногда — в оперблоке, иногда — в обычных палатах. Я видела больничную жизнь со стороны, не как врач, а как технический работник, и может быть, поэтому замечала то, чего не замечали другие. Или может быть, наоборот — не замечала многого из того, что было очевидно для медиков.
В больнице умирали люди. Это было обыденно, как и . Но в детской и перинатальной больнице смерть приобретала особый вкус — горький, удушающий, такой, от которого немеет язык. Новорождённые, которых не успели спасти. Роженицы, не пережившие роды. Дети трёх, пяти, семи лет — сбитые машинами, упавшие с балконов, заболевшие чем-то, от чего не спасают ни лекарства, ни операции. Каждый день — история. Каждый день — семья, которой только что разорвали грудь и вырвали сердце.
Я помнила лицо матери, которая стояла у дверей реанимации. Её привели сюда вчера вечером. Сын — три года — выскочил на дорогу. Водитель не успел. Мальчик лежал в реанимации с тяжелейшей черепно-мозговой травмой. Мать стояла у двери, и её тело было как будто выточено из дерева. Лицо — серое, без единой краски. Глаза — открытые, но смотрящие внутрь себя, в какую-то бездну, куда никто не мог заглянуть. Она не плакала. Она не говорила. Она просто стояла. Время от времени она поднимала руку и прикладывала её к двери, как будто хотела прочувствовать, что происходит за ней. Как будто через металл и стекло могла передать сыну свою силу, свою жизнь, всё, что имела. Я проходила мимо неё по делам и чувствовала, как воздух вокруг неё становится плотнее, тяжелее. Как будто горе — это физическая субстанция, которая скапливается вокруг человека и давит на всех, кто рядом.
Я помнила другую женщину, в приёмном покое. Она кричала. Не просто кричала — выла. Звук был такой, что у меня похолодело внутри, хотя я находилась в коридоре. Охранники стояли рядом и не знали, что делать. Врачи пытались что-то сказать ей, но она их не слышала. Она кричала одну и ту же фразу, снова и снова, с одинаковыми интервалами, как заведённый механизм: «Верните мне моего малыша! Верните мне моего малыша!» И в этом крике не было ни гнева, ни обвинения — была только одна голая, абсолютная, бесконечная боль, от которой, казалось, рушатся стены. Ребёнок умер. Только что. Может быть, час назад. Может быть, два. И эта женщина, которая ещё утром проснулась с ним в животе, ещё чувствовала его движения, ещё разговаривала с ним, — теперь стояла в свете приёмного покоя и кричала в пустоту, потому что пустота была единственным, что осталось там, где раньше был он.
Горе. Смерть. Отчаяние. Ненависть — да, иногда и ненависть, когда отец бросался на врача с кулаками, когда мать отказывалась подписывать бумаги, когда родственники грозились судом, поскольку не могли принять того, что произошло. Всё это проходило по коридорам больницы — и по наземным, и по подземным. Пропитывало стены. Впитывалось в краску. Входило в трещины пола. Что-то уходило вместе с людьми, когда они покидали больницу. А что-то оставалось.
Тот день начался . Утренняя оперативка у главврача. Инженерная — первая. Мы собирались в кабинете на третьем этаже областной больницы. Главврач — женщина с резким голосом и аккуратной седой причёской — бегло пробежала по списку вопросов: замена насоса в бойлерной, проверка пожарных кранов, текущий ремонт в палате номер семь. Я записывала. Затем мне выписали список средств измерений, которые нужно было проверить в отделениях перинатального центра. Манометры кислородные — в реанимации новорождённых. Термометры медицинские — в родовых залах. Тонометры — в палатах послеродового отделения. Обычный список. Обычные дела.
Оперативка закончилась. Врачебная должна была начаться через двадцать минут. Я видела из окна кабинета, как по дорожке между зданиями идут врачи — зелёные костюмы, белые халаты, на груди. Они спешили. Я тоже собрала свои бумаги, сложила их в папку, сунула папку под мышку и вышла из кабинета.
Путь в перинатальный центр лежал через подземный переход. Я спустилась по лестнице — бетонной, с металлическим поручнем, покрытым краской, которая облупилась так, что под ней проступал рыжий налёт ржавчины. Лестница уходила вниз, поворачивала на девяносто градусов, и вот тогда ты попадал в переход. Дверь была тяжёлой, с пружинным доводчиком, который тянул её назад с упрямством, которого не ожидаешь от куска металла.
В переходе было пусто. Абсолютно. Обычно в это время — около девяти утра — тут шли люди. Но сегодня оперативки сдвинули, и персонал уже разбежался по рабочим местам. Я услышала позади себя шаги — быстрые, решительные. Обернулась. Два врача в зелёных костюмах шли за мной. Они тоже спешили на оперативку, обгоняли меня, не глядя. Их шаги затихли за поворотом. И я осталась одна.
Я шла не спеша. Достала список из папки, начала перечитывать. «Манометр кислородный МТ-4, диапазон измерений 0-25 мПа, номер в госреестре...» Буквы расплывались перед глазами, и я поймала себя на том, что читаю одну и ту же строчку третий раз. Ладонь, в которой держала лист, была чуть влажной. От сырости подвала или от чего-то другого — не поняла.
Мой путь был привычным. Прямо, потом поворот направо, потом ещё один поворот, и ты — в túнеле, ведущем в перинатальный центр. Этот túнель уходил чуть глубже, чем основной коридор. Пол здесь имел небольшой уклон — сантиметров десять на метр, может, чуть больше. Стены были суше, краска на них держалась лучше. Свет — такой же ровный, мертвенный. Я шла, и мои шаги отдавались от стен гулким эхом. Раз, два, раз, два. Ритмичный звук, в котором не было ничего опасного, но который почему-то заставлял меня напрячь плечи.
Поворот. Ещё один. И вот здесь — разветвление. Направо — основной коридор, который вёл к лестнице перинатального центра. Прямо — короткий túнель, упирающийся в тупик. В тупике находился тепловой узел: массивная дверь, окрашенная в серый цвет, с табличкой «Тепловой узел. Посторонним вход воспрещён». Над дверью — вентиляционная решётка, из которой шёл тёплый воздух. Рядом с дверью — распределительный щиток, покрытый пылью. Я проходила мимо этого разветвления сотни раз. Иногда заглядывала в тупик, когда нужно было проверить показатели температуры в тепловом узле. Обычно там было пусто и тихо.
Я повернула направо, к основному коридору, и на самом разветвлении увидела женщину.
Она стояла у стены. Слева от меня, если идти в сторону перинатального центра. У стены, возле вентиляционной решётки, которая вела в тупик теплового узла. Она стояла неподвижно, опустив голову на грудь. Волосы — светлые, длинные — закрывали лицо, падая вперёд, как занавес. Одета она была в длинную ночную рубашку — светлую, почти белую, из какой-то тонкой ткани, которая слегка колыхалась от движения воздуха, идущего из решётки. Поверх рубашки был накинут розовый халат. Розовый, больничный — такие выдавали в родовых отделениях. Халат был расстёгнут, полы его висели свободно.
Мой первый импульс — обычный, будничный. Я кивнула, сказала «Здравствуйте» и продолжила идти. Список в моей руке, цифры, номера, диапазоны измерений. Шаг. Ещё шаг. Ещё.
И вдруг — остановка. Не физическая. Внутренняя. Что-то щёлкнуло в голове, как переключатель. Мозг, который до этого работал на автопилоте, перешёл в режим полного внимания. Я стояла, не двигаясь, и в голове проносились мысли — не стройные, не последовательные, а обрывочные, как кадры плёнки, которую перемотали слишком быстро.
Женщина. Не персонал. Персонал одет в форму. Врачи — зелёные костюмы. Медсёстры — синие. Санитары — старая форма, перешитая из того и другого. Инженерный состав и администрация — белые халаты. Белые. Не розовые. Розовый халат — это родовое отделение. Пациентка. Но пациентки не ходят по подземным переходам без сопровождения. Это правило. Непреложное, жёсткое. Пациентка может перемещаться по зданию только с медсестрой или санитаркой. Тем более — по подземному túнелю, который не является частью пациентской зоны. Тем более — в ночной рубашке. Тем более — одна.
Она стояла у стены, опустив голову. Как будто плакала. Или как будто ей было плохо. Или как будто она просто... стояла. Без движения. Без звука. Даже дыхания я не замечала — хотя, может, просто не прислушивалась.
А если она заблудилась? Если вышла из палаты, пока медсестра отвернулась, нашла лестницу, спустилась в подвал, пошла по переходу и потерялась? В нашем подземном лабиринте это было возможно. Даже я, зная его наизусть, иногда ошибалась в ответвлениях. А человек, который тут впервые, — запутался бы за минуту. Может, она постеснялась спросить. Может, испугалась. Может, стояла и ждала, пока кто-нибудь пройдёт мимо, чтобы попросить помощи. И когда я поздоровалась и прошла мимо — она не успела ничего сказать. Или не смогла. Или...
Я развернулась. Решение пришло мгновенно, без колебаний. Подойти. Спросить. Помочь. Это же просто. Женщина в беде — нужно помочь. Я уже открывала рот, уже формулировала фразу: «Извините, вам помочь? Вы заблудились?» — и в этот момент за спиной раздался голос.
Здравствуйте, Оля! Вы не ко мне идёте?
Голос — знакомый, чуть хрипловатый, с характерным придыханием после каждой фразы. Старшая медсестра отделения взрослой реанимации. Я знала её — высокая женщина с усталым лицом и быстрыми серыми глазами. Она шла за мной по переходу, догоняла. В руках — папка с документами. Она явно спешила на оперативку.
Я обернулась к ней. Рот был открыт, фраза повисла в воздухе, недосказанная.
Нет, да я тут... женщину видела из...
Я замолчала. Потому что уже в момент поворота головы я поняла, что скажу что-то не то. Что старшая медсестра посмотрит на меня с непониманием. Что объяснять придётся долго, а я сама не понимала, что именно видела. Но главное — я повернула голову в сторону стены, в сторону разветвления, в сторону, где секунду назад стояла женщина.
Там никого не было.
Стена. Вентиляционная решётка. Серая дверь теплового узла. Распределительный щиток с пылью. Пустота. Никакой ночной рубашки, никакого розового халата, никаких светлых волос. Как будто её и не было.
Старшая медсестра огляделась по сторонам. Её взгляд скользнул по стенам, по полу, по потолку — быстро, профессионально, как сканирует пространство человек, привыкший замечать всё.
Какую женщину? Сестру хозяйку? А зачем она Вам?
«Сестру хозяйку» — так в больнице называли технический персонал из числа санитарок, которые занимались хозяйственным обеспечением. Я поняла, что старшая медсестра решила, будто я ищу кого-то из персонала для решения какого-то вопроса. Это было удобно.
Это спасало от объяснений.
Да я хотела про манометры кислородные спросить, — ответила я.
Голос мой звучал обычно. Спокойно. Даже удивительно, как ровно он прозвучал, учитывая, что внутри у меня всё сжалось в тугой комок.
Так Вы у старшей спросите. Она за них отвечает.
Старшая медсестра сделала шаг, ещё шаг — и быстрыми шагами скрылась за поворотом. Я слышала, как затихали её шаги — мерные, уверенные, без единого мгновения замедления. Человек, который шёл по этому переходу так, как будто в нём нет ничего необычного. И в этом была своя правда — для неё тут действительно не было ничего необычного. Для неё.
Я стояла на месте. Точно на том месте, где секунду назад — нет, не секунду, может, минуту, может, полторы — видела женщину. Мои глаза смотрели на стену. На решётку. На дверь. На пустоту. Тело моё не двигалось, но внутри него происходило что-то, работу механизма, который пытается обработать данные, не входящие ни в одну из его категорий.
Я подошла ближе к разветвлению. Заглянула в тупик теплового узла. Тупик был коротким — метров пять от двери до торцевой стены. Стена — бетонная, без окон, без дверей. Дверь теплового узла — закрытая, как всегда. Я дотянулась до ручки, потянула. Дверь открылась. Внутри — тепло, гул труб, запах чего-то . Я шагнула внутрь, нащупала на стене выключатель, щёлкнула. Свет зажёгся — тусклый, жёлтый, от裸той лампочки под потолком. Теплообменники, трубы, вентили, манометры на щитке. И — никого. Ни следа присутствия человека. Ни запаха, который бывает рядом с человеком — ни парфюма, ни мыла, ни чего-то ещё. Только тепло и гул.
Я вышла из теплового узла. И тут мой взгляд упал на предмет, который стоял в коридоре, возле стены, между дверью теплового узла и основным переходом. Холодильник. Белый, металлический, с закруглёнными углами. Медицинский холодильник для хранения... Я знала, для хранения чего. Я знала, потому что проверяла его когда-то. В другом месте подвала. Он стоял в отдельной комнате, в самом конце перехода, за двумя дверями, и к нему имели доступ только определённые сотрудники. Холодильник для временного хранения тел преждевременно рождённых детей. Детей, которые умерли при родах или в реанимации новорождённых. Детей, которые были слишком маленькими, чтобы...)
Я подошла к холодильнику. Заводская табличка. Номер. Я сверила номер с тем, что записывала в прошлый раз. Совпадал. Это был тот самый холодильник. Но он стоял не там. Его перенесли. Зачем? Временно, видимо. Может, в том помещении, где он стоял раньше, проводили какие-то работы. Может, нужно было освободить место. Но почему именно здесь? Почему в тупике, у разветвления, в том самом месте, где я видела женщину?
Женщина. Ночная рубашка. Розовый халат. Опущенная голова. Холодильник. Тела. Исчезновение.
Мысли не складывались в логическую цепочку. Они сталкивались друг с другом, отскакивали, возвращались. Я стояла и смотрела на белый корпус холодильника, и от него шёл холод — не физический, а какой-то другой, внутренний, который проникал через кожу и поселялся где-то в районе рёбер.
Я отвернулась. Быстро зашагала к перинатальному центру. Лестница вверх, тяжёлая дверь с доводчиком, яркий свет холла первого этажа, запах моющего средства, голоса людей. Обычная больница. Обычное утро. Обычная жизнь.
Но она не шла у меня из головы. Женщина. Одна в подвале. Одна в своём горе. Я думала о ней — не о том, была ли она настоящей или нет, а о том, что она чувствовала. Стояла у стены и молчала. Может, ждала. Кого ждала? Кого искала? Наш главврач часто говорила о перинатальном центре: «К нам приходят за счастьем». Эта женщина пришла за счастьем. И не получила его. И осталась. Здесь. В подземелье. Под бетонными перекрытиями, под трубами и лампами, среди зелёных стрелок, указывающих к выходу.
Почему я её увидела? Этот вопрос крутился в голове, как соринка, которую не можешь вытащить из глаза. Почему я? Я не верю в привидения. Не верила. Но я видела. Видела так же отчётливо, как вижу сейчас эти стены, этот потолок, этот лист бумаги перед собой. Розовый халат. Светлые волосы. Опущенная голова. Это было реально.
Через несколько дней я узнала, что беременна.
Это случилось не сразу — сначала задержка, потом тест, потом УЗИ. Маленькая точка на экране, которая пульсировала. Жизнь. Новая жизнь. Я сидела в кабинете врача и смотрела на экран, и в голове моей, помимо радости и страха и всего того, что положено чувствовать в такой момент, вертелась одна мысль: поэтому. Поэтому я её увидела. Потому что внутри меня уже была жизнь. Может быть, она это почувствовала. Может быть, пришла ко мне. Не чтобы напугать — не было в ней ничего пугающего, ничего угрожающего. Было в ней только горе. Бескрайнее, бездонное горе матери, которая потеряла ребёнка и не может это принять. Которая ходит — или бродит — по подземелью больницы и ищет. Ищет того, кого уже никогда не найдёт.
С того дня я не ходила подземным переходом. Ни разу. До самого декретного отпуска. Мои поручения в перинатальном центре я выполняла, выходя на улицу и идя по территории. Двадцать минут вместо семи. Дождь, снег, ветер, жара — мне было всё равно. Я шла по поверхности, среди клёнов и лип, по асфальту и плиткам, под открытым небом. И только иногда, проходя мимо вентиляционных решёток, которые выходили из подземелья на уровень земли, я останавливалась на секунду и прислушивалась. Но оттуда шёл только тёплый воздух и ничего больше.
