Стена передо мной была цвета невыспавшейся совести. Грязно-бежевая, с трещиной в углу, которая за год моего работы в этом кабинете выросла на полтора сантиметра. Я измерял. Не потому что педант, а потому что смотреть больше было не на что. Окно выходило на задний двор, где стояла очередь лесовозов, и водители курили, переминаясь с ноги на ногу, а из выхлопных труб валил синий дым, который поднимался вверх и терялся в низких ноябрьских облаках. Облака эти висели над городом уже четвертый день, и казалось, они опустились ниже, и скоро заденут крыши, и тогда всёcon прекратится. Производство. Погрузка. Моя работа. И мне от этой мысли становилось не то чтобы страшно, а как-то странно легко. Словно я уже не отвечаю ни за что.
Но отвечал. Еще как отвечал.
Катанка. Шесть миллиметров, отожженная, мягкая, послушная. По-простому — проволока, которой увязывают пакеты пиломатериала перед тем, как затолкать их в вагон. Три нитки на пакет, ни больше ни меньше, иначе при морской качке, а лес шел на Магадан, пакеты развалятся, доски разлетятся по трюму, и при разгрузке начнется рекламационный ад. Я этот ад видел. Я после одного такого разбирательства три дня не спал и неделю пил корвалол из бутылки, потому что в стакане он почему-то казался недостаточно сильным.
Катанка нужна была в объеме двадцати тонн в месяц. По фондам давали десять. Десять тонн — это половина отгрузки. То есть либо мы грузим половину вагонов и теряем фрахт, либо мы грузим всё, но половина поедет без увязки, и тогда мы теряем груз, и репутацию, и нервы, и, возможно, свободу, потому что при социализме потеря государственного груза была не просто оплошностью. Это было делом.
Я сидел и смотрел на стену. Телефон на столе молчал, как мертвый. Желтый, пластмассовый, с дисковым номеронабирателем, он казался мне теперь каким-то доисторическим животным, которое не способно помочь. Я уже обзвонил всех, кого мог. Все, у кого была или могла быть катанка, уже были мною обработаны. Кому был должен — прощал долги в обмен на несколько бухт. Куда мог залезть — залез. Где мог найти — нашел. И всё равно десяти тонн не хватало. Не хватало каждый месяц, как не хватает воздуха, когда нырнул слишком глубоко и понял, что обратно надо плыть, а сил может не хватить.
Магадан запрашивал почти тысячу кубов. Тысяча кубов — это примерно сорок вагонов. Сорок вагонов, каждый по двадцать пять тонн. Тысяча тонн леса, который нужно увязать, погрузить, отправить по железной дороге до порта, перегрузить на судно, довезти по морю, выгрузить, и чтобы всё было целое, сухое, ровное, без брака. И в основе всего этого лежала проволока. Шесть миллиметров. Отожженная. Которой не было.
Докторскую колбасу в нашем городе было достать легче. Я не шутил. Я знал людей, которые через знакомых могли достать докторскую, а вот катанку — нет. Потому что докторскую делали на местном мясокомбинате, и там была своя логика и свои резервы. А катанку делали где-то далеко, и фондам на нее было тесно, и распределяли их между предприятиями так, чтобы никто не умер от избытка, но и не насытился до конца. Идеальный советский баланс.
Я чувствовал, как внутри нарастает что-то среднее между паникой и бешенством. Не то чтобы я был человеком впечатлительным — наоборот, за годы в снабжении я научился не реагировать на вещи, которые обычного человека довели бы до инфаркта. Но тут было другое. Тут был тупик. Стена, о которую я бился головой, и стена не двигалась, а голова уже гудела.
И вдруг — я не знаю, как это описать иначе — внутри что-то щелкнуло. Не громко, не как выстрел, а тихо, как защелка замка в дверь, которую давно не открывали. Мысль пришла не извне, а изнутри, и она была настолько простой, что я сначала не понял, в чем дело.
Где ты ищешь?
Я вздрогнул. В кабинете кроме меня никого не было, но голос прозвучал отчётливо. Не галлюцинация — я не в том состоянии, чтобы галлюцинировать, — а скорее резкая формулировка того, что я сам же думал, но не мог выразить словами.
Где ты ищешь? Ты ищешь там, где ищут все. А надо искать там, где еще никто не искал. И искать не будет.
Руки тряслись. Я подтянул к себе телефонный справочник района. Толстый, в мягкой обложке, с вырванными уголками первых страниц — кто-то до меня использовал его не по назначению, и я не хотел думать, для чего именно. Справочник пах бумагой и чем-то химическим, может быть, типографской краской или клеем. Я полистал его, и пальцы скользили по строкам.
Горком. Обком. Исполком. Я пролистал мимо. Трогать эти организации без необходимости было опасно. Не то чтобы они могли навредить напрямую, но вопрос мог пойти по инстанциям, и тогда выяснится, что у нас дефицит по катанке, и приедет комиссия, и начнется разбирательство, и в итоге я останусь и без катанки, и без работы. Нет. Нужен был кто-то другой. Кто-то, кто никак не мог быть связан с производством, стройкой, лесозаготовкой.
Детский сад номер один.
Я остановился на этой строчке и посмотрел на нее так, будто она могла объяснить мне, что я делаю. Детский сад. Проволока. Это не складывалось ни в какую логику. Но озарение — штука упрямая. Оно не объясняется. Оно просто есть. И если ему не следовать, оно исчезает и больше не возвращается.
Я набрал номер. Диск вращался с привычным скрипом, щелчки отмеряли цифры. Три щелчка пауза, два щелчка, пауза. Потом длинная гудящая нота в трубке, и я представил себе коридор детского сада, с рисунками на стенах, с запахом вареной капусты и мокрых курток.
Подняли на шестом гудке. Сначала кричали. То ли Валю звали, то ли Зину — я не разобрал, потому что голос был далекий и перекрывался какими-то детскими звуками, может быть, плачем, может быть, смехом. Потом в трубке раздался приятный женский голос, чуть уставший, но спокойный.
— Алло.
— Алло, — сказал я, стараясь звучать как можно серьезнее. — Могу я переговорить с заведующим хозяйством?
Пауза. Потом тот же голос произнес:
— Алло.
Видимо, это и был завхоз. Женщина-завхоз. В те годы это не было редкостью. Женщины управляли хозяйством страны — от детского сада до министерства, и делали это не хуже мужчин, а чаще лучше.
— У вас есть проволока? — спросил я, и голос мой предал меня. Он подрагивал. Я сам это услышал и сжал трубку крепче, словно мог таким образом остановить дрожь.
— Есть.
Она сказала это так просто, как будто я спросил, есть ли у них вода в кране. Есть и есть. Нет никакой проблемы. Нет дефицита. Проволока — есть.
— Катанка? — переспросил я, и сам не узнал свой голос. Он был хриплым, с какой-то странной интонацией, средним между недоверием и восторгом.
— Обычная проволока. Целая бухточка. Вам сколько нужно?
Я молчал. В голове крутилось одно слово — бухточка. Бухточка в детском саду. Зачем? Для чего? Может быть, они проволокой подвязывают яблони на участке? Может быть, чинят забор? Может быть, это остаток от какого-то ремонта, который сделали три года назад и забыли?
— Да я только узнать, — выдавил я и положил трубку.
Сделал это резко, как будто она обожгла мне пальцы. Потом сел и стал думать. Завхоз в детском саду сказала, что у нее есть проволока. Бухта. Целая. Это могло быть совпадение. Могло быть ошибкой — может, она имела в виду не катанку, а какую-то тонкую вязальную проволоку, которой мочалки вешают. Но озарение не отпускало. Оно сидело у меня в груди, как застрявшая кость, и не давало дышать нормально.
Где в принципе не может быть катанки, но она там есть?
Цементный завод.
Мысль пришла мгновенно, и я понял, что она верная. Цементный завод — одно из двух предприятий такого масштаба на весь Дальний Восток. Огромная территория, десятки складов, тысячи тонн сырья. Если где-то и могла запутаться катанка, то там. Но как она могла там оказаться? Цемент — это сыпучий материал. Его фасуют в бумажные мешки, грузят в вагоны, отгружают. Где в этом процессе проволока?
Я принялся строить теории. Может, они обвязывают мешки при погрузке, чтобы не рассыпались? Нет, бумажные мешки так не вяжут — они же порвутся. Может, они используют проволоку для ремонта оборудования? Там же трубы, , мельницы — всё это железо, которое иногда нужно стягивать, скреплять, временно ремонтировать. Это было правдоподобно. Но правдоподобия мало. Мне нужна была уверенность.
Я набрал номер отдела снабжения цементного завода. Диск крутился, и я думал о том, что сейчас скажу. Нужно взять быка за рога. Не раскачиваться, не объяснять, не извиняться. Просто спросить.
— Коллеги, у вас катанка есть? — сказал я в трубку сразу после того, как меня услышали.
Пауза. Короткая, деловая. На том конце меня оценивали. По звуку голоса, по манере говорить, по тому, что я назвал их коллегами, а не товарищами или просто начал с вопроса.
— Шести или восьми миллиметровая? — спросил мужской голос. Спокойно, без удивления. Как будто я спросил, есть ли у них цемент.
— Мне без разницы. И та и другая подойдет. Могу на что-нибудь поменяться, — я перевел разговор в деловое русло, и внутри что-то расслабилось. С профессионалами работать приятно. Они не спрашивают, зачем тебе нужно. Они спрашивают, что ты можешь дать взамен.
— А у вас гвозди есть?
Вот тут я усмехнулся. Гвоздей у нас было сколько угодно. Наше предприятие не было их производителем, но гвозди приходили в комплекте с другими металлоизделиями, и мы давно перестали понимать, что с ними делать. Они лежали в ящиках по углам складов, и завхоз каждый квартал писал в отчете, что запасы растут, и не знал, плакать ему или смеяться.
— Тю, да полно! Вам какие нужны?
Сговорились быстро. Я сказал, что завтра утром пришлю машину. Положил трубку и вышел из кабинета. В коридоре пахло краской — красили стены к какому-то празднику, и маляр, пожилой мужик с усами, покрытыми белой пылью, кивнул мне на ходу.
Утром я пришел к завгару. Завгар — это человек, который распоряжается техникой. Не начальник автогаража, а именно завгар, потому что у нас так исторически сложилось, и никто не помнил, почему. Он сидел за столом, пил чай из стеклянной банки с железной крышкой — не из жадности, а потому что кружки постоянно воровали, и он нашел единственный способ пить в свое удовольствие.
— Мне машина, — сказал я.
— Какая?
— Зилок.
— Куда?
— На цементный.
— Слушай, — он поднял на меня глаза, — у меня завтра рейс на Сокол. Если я отдам тебе Зилок, рейс сорвется.
— Дай машину.
Он посмотрел на меня долго. Потом встал, одел куртку и вышел. Машина была у дверей через двадцать минут.
Я заказал у крановщика погрузить два ящика с гвоздями. Семидесятыми и сотыми. Два ящика — это примерно две тонны. Зилок крякнул, когда кран опустил на его кузов первый ящик, и я мысленно попросил у него прощения. Потом второй ящик, и рессоры просели так, что казалось, машина вот-вот ляжет на брюхо.
На цементном заводе меня встретил тот самый мужик из отдела снабжения. Среднего роста, в синем комбинезоне, с лицом, которое не выражало ни удивления, ни радости, ни разочарования. Просто лицо человека, который каждый день имеет дело с вещами, и вещи для него — это вещи, ничего больше.
Он посмотрел на два ящика гвоздей и его брови чуть поднялись. Не от удивления — от пересчета. Он мысленно оценил вес, и, видимо, цифра его устроила.
— Вон там, за складом, — он махнул рукой, — забирай, сколько влезет.
Я пошел за склад. Обошел угол — и остановился.
Это была гора. Не куча, не штабель, не запас — именно гора. Бухты катанки, сложенные друг на друга, уходящие вверх метра на три, а в ширину — шагов на десять. Шестимиллиметровая и восьмимиллиметровая, перемотанная, чистая, блестящая в том единственном луче солнца, который пробился сквозь облака. Местный кран не мог забросить бухты выше третьего яруса — вот почему гора росла вширь, а не ввысь. Это был Эверест из проволоки. И он стоял здесь, за складом цементного завода, и ждал. Кого — я не знал. Может, меня.
Я начал грузить. Кран подхватывал бухты по две штуки и опускал в кузов Зилка. Машина стонала, рессоры уже лежали на буферах, а я всё показывал крановщику — ещё, ещё, ещё. Водитель Зилка стоял рядом и молчал. Потом не выдержал.
— Хватит, — сказал он. — Больше не влезет. И так еле едет.
— Ещё одну, — сказал я.
— Не влезет!
— Ещё одну. Последнюю.
Он посмотрел на меня так, будто я сошел с ума. Может, я и сошел. Но я знал, что каждая бухта — это сотни килограммов проволоки, которая увяжет пакеты, которые доедут до Магадана, которые не развалятся в трюме, и меня не вызовут на ковер, и я не буду пить корвалол из бутылки.
Мы почти подрались. Водитель схватил меня за руку, я оттолкнул его — не сильно, но достаточно, чтобы он отступил. Крановщик перестал работать и смотрел вниз с кабины. Завсклад пришел на шум и стал между нами.
— Всё, — сказал он, — хватит.
Я отошел. Дышал тяжело, как после бега. Руки были в грязи и металлической пыли, спина болела, а в груди горело что-то горячее и неприятное.
Взял у завсклада бумажку с весом. Пошел оформлять пропуск. Под тяжелыми взглядами всех троих — крановщика, водителя, завсклада. Они смотрели на меня не с ненавистью, а с непониманием. Человек приехал на цементный завод, отдал две тонны гвоздей и набил машину до предела проволокой, которая им была не нужна. Для них это было бессмыслицей. Для меня — спасением.
Я свернул за угол здания и остановился. Проверил — никто не видит. Потом начал посвистывать. Негромко, мелодию, которую напевал мне отец в детстве. И пошел. Не просто пошел — припрыгивал. Подпрыгивал на ходу, как мальчишка, который только что узнал, что двойку в журнале стерли по ошибке.
В охране, оформляя пропуск, я не удержался и спросил у того самого снабженца:
— Слушай, а если не секрет, нахрена вам катанка?
Он посмотрел на меня чуть длиннее, чем нужно.
— Мы ей двери завязываем у вагонов, прежде чем пломбу ставить. Килограмм тридцать в месяц уходит.
— Тридцать килограммов?
— Тридцать. В заказном листе приняли тридцать за три тонны. Ошибка. Вот каждый месяц и шлют три тонны. Мы хотели на металлолом сдавать, а тут ты.
Тридцать килограммов. Не три тонны. Тридцать. Ошибка в заказном листе, из-за которой на цементном заводе вырос Эверест из проволоки, а у меня каждую ночь болела голова от мысли, где взять недостающие десять тонн. Тридцать и три тонны. Одна цифра. Одна чья-то опечатка. И вся эта машина, эти две тонны гвоздей, эта почти драка у крана — всё это потому, что кто-то когда-то написал ноль лишний.
— А гвозди, зачем вам? — спросил я, потому что не мог не спросить. Вдруг у них есть еще что-то, в чем я нуждаюсь.
— У нас свой ведомственный жилой фонд. Дома, общежития. Ремонты делаем постоянно. Гвоздей всегда не хватает.
Я понял, что это только начало. Жилой фонд — это краска, олифа, рамы, двери, ДВП, ДСП. Всё то, что производилось на деревообрабатывающих предприятиях и всё то, что всегда было в дефиците.
— Тогда вам точно нужна краска, олифа, рамы, двери и ДВП с ДСП, — сказал я медленно, подбирая слова. — Будем меняться?
— Конечно.
И мы стали меняться. Регулярно, систематически, без суеты. Год с катанкой у меня проблем не было. Ни одного вызова на ковер, ни одной сорванной отгрузки, ни одного бессонного ночи из-за нехватки проволоки. Цементный завод получал то, что ему было нужно для ремонта жилфонда, а я получал покой.
Иногда, когда мне становилось скучно, я думал о том звонке в детский сад. О Валентине или Зине, я так и не узнал, как ее звали. О бухточке проволоки, которая могла быть, а могла и не быть катанкой.
Если бы она сказала, что проволоки нет, позвонил бы я на цементный завод? Не знаю. Наверное, нет. Потому что логика вела меня от одного известного источника к другому, от одного знакомого к следующему, и цементный завод не был ни источником, ни знакомым. Он был пустым местом на моей карте. Белым пятном, в которое я бы не полез, если бы не тот звонок, не тот глупый, нелогичный, абсурдный звонок в детсад.
Откуда приходит озарение — я не знаю. Но оно приходит в виде бухты проволоки за складом цементного завода, и тебе остается только загрузить его в машину и уехать, пока кто-то не передумал.
