Отец умер в среду, под утро. Октябрь стоял сырой, тяжёлый, с низкими тучами, которые словно давили на крышу, не давая воздуху выйти из труб. Я помню, как проснулась от маминого крика — короткого, сухого, похожего на треск сломанной ветки. Потом была скорая, белые куртки в дверном проёме, чужие руки, которые его переворачивали, и лицо — серое, спокойное, будто он просто уснул после обеда, как делал это всю жизнь, откинувшись на спинку кресла. Только кресло теперь было пустое, а руки висели вдоль тела неестественно ровно, как у куклы, которую забыли положить в коробку.
Схоронили в субботу. Дождь шёл весь день — мелкий, противный, сеявший горизонтально, потому что ветер дул с поля, безостановочный, упрямый. Гроб несли шесть человек, и я шла за ним, смотрела на коричневую глину, налипшую на ботинки, и думала: вот он, последний путь, и дорога эта длиной двести метров от калитки до кладбищенской ограды, и больше он никуда не пойдёт. Отпели быстро, батюшка говорил что-то монотонное, ладно знакомое, я не слушала. Слова не ложились в голове, они скользили по ней, как вода по жирной тарелке. Помянули потом у нас в доме — накрыли на длинный стол, который ставили только по великим праздникам, белой скатертью с кружевами, что досталась ещё от бабушки. Родственники ели, пили, говорили о нём в прошедшем времени, и каждое "был" резало по ушам, как ножом по стеклу — тихо, но зло.
А потом все разъехались. И началось.
Первую ночь я не спала. Это нормально, я тогда так думала — первое время после смерти не спят, это же известно. Лежала в своей комнате, ворочалась с боку на бок, прислушивалась к дому. Дом был старый, бревенчатый, построенный ещё дедом отца, и он всегда звучал — щёлкали доски, потрескивали брёвна, где-то скрипела дверь от сквозняка. Я знала все эти звуки с детства, умела их отличать. Но в ту ночь было другое. Не звук даже — ощущение. Как будто в комнате стало чуть плотнее воздух, чуть тяжелее, будто кто-то закрыл окно, хотя окно было открыто настежь.
Мама спала в соседней комнате. Я слышала, как она дышит — ровно, с тихим присвистом, как всегда. И всё-таки мне казалось, что мы в доме не вдвоём. Что между нами, в коридоре, в тёмном проходе, где висит то самое зеркало с трещиной в углу, кто-то стоит. Не вижу — знаю. Кожей знаю, затылком, тем местом между лопаток, где мышцы свело в тугой узел.
Утром ничего не сказала маме. Зачем пугать? Ей и так досталось — она похудела за неделю на семь килограммов, лицо стало острым, выступили скулы, глаза ввалились, и синяки под ними такие, будто она сама не спала сутками. Поели в тишине. Чай был горячий, но я не чувствовала его вкуса. Губы ошпарило, а вкуса — ноль. Будто язык покрылся плёнкой.
Днём, при свете, когда в окна било низкое октябрьское солнце, всё проходило. Дом становился обычным — пыль на подоконниках, кружевные салфетки на тумбочках, портрет отца в рамке на стене, фотография чёрно-белая, он молодой там, без бороды, с открытым воротом рубахи, улыбается во весь рот. Я смотрела на портрет и чувствовала облегчение. Вот он, настоящий. На стене. Не в коридоре.
Но вечером возвращалось. Это было как часы — ровно в сумерках, когда свет ещё не выключен, но уже не нужен, когда комната заполняется синеватой мглой и предметы теряют границы, становясь расплывчатыми пятнами. Я мыла посуду — стояла спиной к комнате, а передо мной окно, тёмное, как вода в колодце. И в этот момент поняла, что за спиной кто-то есть. Не услышала, не увидела отражения — просто тело отреагировало. Волосы на затылке встали дыбом. Пальцы, которые держали мокрую тарелку, заледенели так, что я чуть её не уронила. Медленно, очень медленно повернула голову. Никого. Пустая комната, стол, стулья, шифоньер с отбитой нижней полкой. Но ощущение не уходило. Оно давило, разливалось по комнате, как холодный туман.
Я вышла на улицу. Просто так — в куртке, без шапки, в домашних тапках. Октябрьский воздух ударил в лицо, и я встала под грушей, которая росла у забора с моей рождения, и дышала, дышала, как после бега. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах, — бух-бух-бух, — и каждая ударная волна пульсировала в висках.
Через минуту вышла мама. Не спросила ни слова. Просто встала рядом, и мы стояли вдвоём под грушей, и ни одна из нас не говорила, потому что не нужно было. Она тоже чувствовала.
Так мы и жили. Днём — в доме, по делам, как нормальные люди. А как вечереет — на улицу, ждали, когда приедет кто-нибудь из родных. Тётя Зина из соседней деревни, дядя Володя, кум с кумой — кто угодно, лишь бы в доме было больше двух живых человек. С третьим всё исчезало. Сидели втроём на кухне, пили чай, разговаривали, и дом стоял тихий, обычный, мёртвый в прямом смысле этого слова. Но стоило тёте Зине уехать, и мама взглянуть на меня — мы одновременно замолкали, и воздух начинал густеть.
Пробовали всё. Священник приходил — окропил все углы святой водой, прочитал молитву, голос у него был тихий, уставший, он видел много таких домов. Помогло на два дня. Потом вернулось. Мама сходила к бабке Валентине, та жила за речкой, в домике с травами, подвешенными под потолком, от которых пахло полынью и чем-то сухим, сладковатым. Бабка послушала, покачала головой, посмотрела на маму мутными глазами, словно видела что-то за её спиной, и сказала: "Видимо, дело у него какое-то не сделано осталось, вот он и ходит". Ни больше ни меньше. Никаких заговоров, никаких ритуалов — только эти слова. И мы остались с ними одни на один, и это было хуже всего, потому что ответа не было, а вопрос висел в воздухе, как тот невидимый присутственный, которого мы чувствовали кожей.
Год прошёл. Месяцы тянулись, как жвачка — медленно, тягуче, безвкусно. Мама привыкла. Я — нет. Я просто научилась не обращать внимания, как привыкаешь к зубной боли, которая стала фоном, частью тела. Отец приходил реже — или мы привыкали, или он уставал, не знаю. Но иногда, особенно в осенние вечера, когда погода повторяла ту, в которую он умер, — низкие тучи, дождь, ветер с поля, — ощущение возвращалось в полную силу.
А потом из армии пришёл Павел. Пётр уже отслужил раньше, работал в городе, на заводе, приезжал по выходным. Павел был младший, мамин любимчик, — она никогда в этом не признавалась, но я видела. Когда Павел приехал, дом будто ожил. Он был шумный, краснощёкий, с армейской стрижкой, которая ему шла, открывала чистый лоб и весёлые глаза. Принёс с собой чемодан, полный гостинцев, — крымские конфеты, турецкий чай, пластинки, — и раскидал всё по столу, как делал в детстве. Мама смеялась, и я впервые за год увидела у неё нормальные тени под глазами, не те, что от бессонницы.
Через неделю Павел объявил, что женится. На Лене, девушке из их района, он писал ей письма весь срок, и она ждала, — такое сейчас редкость, и мама этому радовалась, говорила: "Вот это любовь, вот это правильно". Подготовка к свадьбе заполнила дом, как вода заполняет трещину в стене — постепенно, неуклонно, во все щели. Закупали продукты: мешки муки, десятки яиц, масло сливочное в пачках, сахар в белых бумажных мешках. Рис, гречка, макароны — всё складывали в кладовке, на полках, на полу, до потолка. Два ящика водки поставили в шифоньер, в тот самый, с отбитой полкой, — потому что больше некуда было, кладовка была забита под завязку. Я смотрела на эти ящики и каждый раз думала: это для свадьбы, это радость, а не то, что было раньше.
За три дня до свадьбы приехал дядя Костя. Мамин брат, из областного центра, на старой "Волге", которая дышала как астматик и пахла бензином так, что у меня слезились глаза. Дядя Костя был человек простой, грузный, с большими руками и добрым лицом, обветренным от работы — он шофёром работал, дальние рейсы. Вылез из машины, обнял маму, похлопал Павла по плечу, посмотрел на меня и сказал: "Худая стала". Я улыбнулась, потому что что ещё сказать. Он действительно устал — глаза красные, щёки обвисшие, говорил медленно, будто каждое слово было тяжёлым, и ему нужно было его поднять с пола, прежде чем произнести.
Нам с мамой нужно было на базу — за мясом и рыбой, заказывали заранее, у знакомого там работали, держали для нас. Дядя Костя сказал: "Я посплю, а вы поезжайте куда собрались". Мама хотела отказаться, но он замахал рукой: "Да что вы, я двое суток за рулём, я сейчас как упаду". Лёг на диван в комнате отца — единственное место, где можно было вытянуться, — и через минуту уже храпел, тихо, с присвистом, как спали все мужчины в нашей семье.
Мы поехали. База была в двадцати километрах, дорога грунтовая, разбитая, машина трясла так, что зубы стучали. Дождя не было, но небо было серым, сплошным, без просвета, как выстиранная серая тряпка, натянутая над землёй. Я смотрела в окно и думала: вот дядя Костя спит в комнате отца, и если тот придёт — что? Дядя Костя не знает. Мы ему не говорили — зачем? Подумает, что мы сумасшедшие. И всё же меня кольнуло, коротко, точно, как укол иглой, — тревога, тупая, безпредметная.
На базе пробыли два часа. Мясо брали полтуши — баранину, свинину, ещё куры замороженные, и рыба — сазан, щука, карп, — всё в мешках, в сумках, багажник был забит так, что крышка еле закрылась. Мама всю дорогу молчала, и я знала, что она думает то же, что я. Не потому что мы были похожи — мы были разные, я на мать, она на отца, — а потому что за год этой тягостной жизни мы научились читать друг друга без слов.
Въехали во двор, и я увидела дядю Костю. Он сидел на скамейке у входа, спиной к двери, лицом к саду. Сидел неподвижно, как каменный. Только сигарета в пальцах дымилась, тонкая струйка серого дыма поднималась вверх и терялась в воздухе. Вторая пачка — я увидела, потому что первая лежала на скамейке рядом, мятая, пустая, а он только что заложил за ухо новую, ещё не распечатанную, но палец уже дрожал, и я поняла — он докуривает вторую, и руки трясутся.
Мама затормозила, и мы обе замерли, глядя на него через лобовое стекло. Лицо у дяди Кости было белое. Не бледное — белое. Как полотно, как мел, как бумага. Губы серые, без крови. Глаза смотрели в одну точку — на ствол старой яблони, у которой когда-то качались на качелях в детстве.
Вышли из машины. Он не повернул головы. Только когда мама подошла вплотную и положила руку ему на плечо, он вздрогнул — всем телом, как от удара током. Пальцы разжались, сигарета упала на землю, затрещала на мокрой глине.
Костя, что случилось?
Он повернул голову. Смотрел на нас и не видел — я это поняла сразу, потому что взгляд скользил мимо, как сквозь стекло. Потом очнулся, сфокусировался, и губы его дрогнули.
Он пришёл.
Мама не переспросила. Не нужно было. Я стояла рядом, и по спине побежали мурашки — не от холода, от понимания, от того, что это наконец случилось при свидетеле, при ком-то ещё, и мы не сумасшедшие, не придумали, не преувеличили.
Зашли в дом. Я шла последней и видела, как дядя Костя остановился в дверях и не мог переступить порог. Мама толкнула его локтем. Он переступил, и я увидела стол. На столе стояли два стакана. Полных. До краёв. Прозрачная жидкость, без запаха, — но я знала, что это водка, потому что стаканы были те самые, гранёные, советские, которые мама доставала только по большим праздникам. Никто не доставал их сегодня. Они лежали в шкафу, за стеклянной дверцей, между тарелками.
Дядя Костя сел на стул. Руки лежали на коленях, и он смотрел на них, как на чужие.
Уснул, — начал он, и голос был не его, — высокий, тонкий, без привычной тяжести. — Уснул сразу. Счас как голову положил — и всё. А потом что-то разбудило. Не звук, не толчок — именно что-то. Как будто кто-то смотрит. Открываю глаза.
Он замолчал. Мама поставила перед ним чашку с чаем — механически, из привычки, — он даже не взглянул.
Он сидел за столом. Ваш отец. Вот тут, — дядя Костя указал пальцем на стул напротив, и палец дрожал, как маятник. — Сидит, руки на столе, и смотрит на меня. Я его узнал сразу, хотя лицо как будто не совсем его — какое-то другое, будто моложе, будто без усталости. А глаза — его глаза, я же их помню.
Что сказал? — спросила мама, и голос у неё был ровный, спокойный, как у врача, который осматривает пациента.
Сказал: "Ну что, давай выпьем". Просто так, по-простому, как живой. Я лежу, смотрю на него, и в голове у меня пусто — ни одной мысли, как будто всё вышибло. Знаю, что он умер. Видел его в гробу. Но он сидит, и он говорит, и он настоящий. Я берусь за кошелек, лежал рядом с диваном, говорю: "Сейчас схожу, куплю". А он улыбается и говорит: "Да не надо, у них два ящика в шифоньере — бери".
Дядя Костя облизнул губы. Я заметила, что они потрескавшиеся, сухие, и на нижней губе кровь от укуса.
Я встал. На ногах не держался — ватные ноги, как будто в них кости вынули. Знал, что он мёртвый, и всё равно пошёл. Открываю шифоньер, а там ящики — два, как он сказал. Достаю бутылку, открываю. Руки трясутся так, что крышка упала на пол. Разлил в два стакана. Один поставил перед ним. Он не брал. Просто сидел и смотрел. И тут он говорит.
Дядя Костя поднял глаза на маму. В них было что-то детское, беспомощное, — большой человек, грузный, с большими руками, и в глазах — ребёнок, который просит, чтобы ему сказали, что это был сон.
"Та курица не знает, куда я вино закопал". Так и сказал — "та курица". Он же её всю жизнь так звал, — голос дяди Кости сорвался, и он кашлянул, долго, надрывно. — "Я ж хлопцам к свадьбе вино приготовил. Петру под грушей, а Павлу под яблоней".
Он исчез. Просто исчез — не встал, не ушёл, не растворился — был, и не стало. Секунда, и стул пустой, и стакан стоит полный, и тишина. Я еле на улицу выполз. Ноги не слушались. Сел здесь и сижу. Сигареты курю, чтобы не сойти с ума.
Мы молчали. Дождь начался снова — тихий, мелкий, стучал по крыше, как пальцы по столу. Мама стояла у плиты, спиной к нам, и я видела, как её плечи поднимаются и опускаются — дышит глубоко, сосредоточенно, как при боли. Потом она повернулась, и лицо у неё было мокрое — не от дождя, он не мог попасть в дом, — и сказала:
Павел, бери лопату.
Павел стоял в дверях. Он пришёл, пока дядя Костя рассказывал, и слышал всё. Лицо у него было серьёзное, без улыбки, взрослее, чем ему было положено в его двадцать лет. Он кивнул, повернулся и вышел.
Мы пошли всей толпой. Мама, я, Павел с лопатой, дядя Костя — он отказался оставаться, хотя я видела, как ему плохо, как он бледнеет при каждом шаге, — даже соседка тётя Валя, которая прибежала, услышав шум. Сад был за домом, небольшой, но старый — деревья росли тут с незапамятных времён, корни выпирали из земли, как выступающие вены на руках старика. Яблоня стояла в углу, самая большая, с раскидистыми ветвями, которые весной покрывались белым цветом так густо, что издали казалось — дерево наряжено в подвеночное платье. Под ней мы играли в детстве, под ней отец качал нас на руках, под ней он однажды сказал: "Вот вы вырастете, женитесь, и я под этой яблоней вина вам откопаю, как дед мой делал".
Павел воткнул лопату в землю. Раз. Второй. Третий. Земля была мягкая, октябрьская, влажная. На пятнадцатой лопате лопата стукнулась обо что-то твёрдое. Павел опустился на колени, разгрёб землю руками — и достал бутылку. Тёмное стекло, запечатанное сургучом, с этикеткой, выцветшей от времени. Вино. Домашнее, виноградное.
Мама взяла бутылку, повернула в руках, прижала к груди. Не плакала.
Просто стояла, держала её и смотрела на яблоню.
Груша стояла в другом конце сада. Мы на неё не пошли. Павел воткнул лопату в землю и сказал: "То — для Петра. Пусть лежит". И никто не возразил.
Вечером я зашла в комнату отца. Одна. Впервые за год. Стол был пуст — стаканы мама убрала. Шифоньер закрыт. Портрет на стене — он молодой, улыбается, без бороды. Я стояла и слушала. Тишина. Обычная, живая, чистая тишина, без третьего дыхания, без тяжести в воздухе, без холода между лопаток. Дом дышал, как дышал всегда — щёлкали доски, потрескивали брёвна, где-то скрипела дверь. Знакомые звуки. Родные.
Я подошла к портрету, провела пальцем по рамке. Дерево было тёплое, будто нагретое солнцем, хотя солнца не было третий день.
Ничего не сказала. Нечего было говорить. Он сделал своё дело и ушёл. Как и обещал — под грушей и под яблоней.
