I. Шаги по Новодевичьему
Есть на свете места, где время становится осязаемым. Где оно не бежит, не торопит, а словно ложится на землю слоями — как опавшие листья, как мох на старом камне, как тонкая патина на буквах ушедших имён.
Таким местом для нас в тот летний день стало Новодевичье кладбище Санкт-Петербурга.
Мы шли по нему медленно. Солнце пробивалось сквозь густую кленовую листву, и тени на дорожках казались живыми — они колыхались, шевелились, будто кто-то невидимый ходил рядом. Воздух пах травой, прогретой землёй, древесной корой. Где-то вдалеке стрекотала птица. Город остался за оградой — здесь начинался другой мир, тихий и вдумчивый.
Мы остановились почти случайно. Среди других надгробий стоял тёмный, почти чёрный камень — необработанный сверху, словно осколок скалы, и аккуратно отполированный посередине, где сияли золотые буквы. На белом основании. Под высокими деревьями, чьи стволы поднимались за ним стройной шеренгой — будто кадеты в карауле.
Надпись была краткой и при этом — поразительно говорящей:
Генералъ-Лейтенантъ
ВЕРХОВСКIЙ
Василiй Парфенiевичъ
26.07.1838 — 5.05.1901
Директоръ I Кадетскаго Корпуса
съ 1886 по 1900 гг.
Никаких пышных эпитетов. Никаких длинных надписей. Только звание, имя, годы — и одна должность.
Но именно эта должность всё меняет.
Перед нами стоял памятник человеку, которому Россия в течение четырнадцати лет доверяла самое дорогое — своих юных сыновей. И мы поняли: мимо такой могилы пройти нельзя.
Мы достали фотоаппарат.
II. Камень, в котором слышен голос эпохи
Памятник Василия Парфеньевича сегодня выглядит достойно. Он не разрушен, не повален, не обезличен — и это уже редкость для дореволюционных захоронений. Гранит тёмный, почти антрацитовый. Верхняя часть оставлена «дикой» — словно скала, выломанная из земли. Это распространённый приём в надгробной пластике конца XIX века: природный камень символизировал твёрдость, надёжность, незыблемость.[^1] Полированная плоскость с надписью — место, где жизнь соприкасается с вечностью.
Сверху — православный восьмиконечный крест, выгравированный тонкой линией. Без украшений. Без позолоченных кружев. Крест солдата, крест человека, привыкшего к строю и службе.
Памятник стоит на белом постаменте, чуть приподнятом над землёй. Вокруг — молодая трава, листва, тени. Справа виднеется другое надгробие, повыше и темнее — старый сосед по вечному ряду.
Сто двадцать с лишним лет под петербургским небом — а буквы всё ещё читаются. Это не случайность. Это значит, что памятник восстанавливали, ухаживали за ним, помнили. Кто-то приходил, кто-то протирал, кто-то подновлял позолоту. Один такой жест — и человек продолжает жить в памяти.
А теперь представим того, чьё имя высечено на этом камне.
III. Мальчик в мундире: начало пути
Василий Парфеньевич Верховский родился 26 июля 1838 года в семье военного.
Это короткая фраза — но за ней целый мир.
Дом военного офицера в николаевскую эпоху — это особое пространство. Здесь рано вставали. Здесь не кричали, но и не разговаривали впустую. Отец носил мундир даже дома — расстегнув пару верхних крючков, но не больше. На стене — портрет государя. В углу — иконы и лампадка. На столе — обязательно газета, военный журнал, может быть, географический атлас. В таких семьях детство было одновременно нежным и строгим: мать целовала на ночь, отец проверял, чисты ли руки и ровно ли застелена кровать.
Мальчик, родившийся в такой семье, почти всегда знал свою судьбу заранее. Его не спрашивали, кем он хочет стать. Его спрашивали, в какой корпус он хочет поступить.
Василий поступил в Павловский кадетский корпус — одно из самых уважаемых военных учебных заведений Российской империи. Это был серьёзный выбор: туда брали мальчиков из дворянских и военных семей, и обучение там было не просто учёбой — это была школа характера.
Представьте этого мальчика.
Тёмно-зелёный мундир с красным воротником. Начищенные до зеркального блеска пуговицы — каждая со своим орнаментом. Аккуратно подстриженные волосы. Прямая спина. Утром — холодное умывание, общая молитва, строй, завтрак. Потом — уроки: математика, история, география, иностранные языки, чистописание, Закон Божий. Днём — строевая подготовка, фехтование, гимнастика. Вечером — приготовление уроков под надзором воспитателя.
Кадеты жили в общих спальнях. Зимой в Петербурге было холодно даже в казённых стенах — мальчики спали под тяжёлыми одеялами, а утром умывались ледяной водой. Дисциплина была строгой, но не жестокой: лучшие корпуса того времени старались воспитывать не страхом, а примером.
Из Павловского корпуса Василий Парфеньевич вышел подготовленным офицером — и сразу пошёл дальше. Он поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, элитное учебное заведение, готовившее специалистов высочайшего уровня.[^2] Артиллерия в XIX веке — это была наука. Без математики, баллистики, физики и инженерного мышления здесь делать было нечего.
Так из мальчика в кадетском мундире вырастал офицер, для которого знания были не менее важны, чем выправка.
IV. Тридцать лет в погонах: ступени служения
В 1858 году двадцатилетний Василий Верховский был произведён в прапорщики — это был его первый офицерский чин.
Дальше начался путь, который в России того времени называли «лестницей служения». Подпоручик. Поручик. Штабс-капитан. Капитан. Полковник. Генерал-майор. Генерал-лейтенант.
Каждая ступенька — это годы. Это смотры, учения, инспекции, рапорты, переезды, гарнизоны, ночные дежурства, утренние построения, поездки в дальние полки. Это бесконечные бумаги — приказы, ведомости, аттестации. Это люди — солдаты, офицеры, начальники, подчинённые. Это ответственность, которая с каждым новым чином не уменьшается, а растёт.
Жизнь военного XIX века не была романтикой парадов. Она была ежедневным трудом. Подъём ранним утром, мундир — всегда безупречный, сапоги — всегда начищены. Завтрак — простой: чай, хлеб, иногда каша. Затем — служба. Обед в собрании, разговоры о делах, о политике, о новых уставах. Вечером — снова работа: бумаги, чтение, иногда визит к сослуживцам.
Офицеры того времени, как правило, были людьми читающими. В шкафу — собрания сочинений, военные журналы, иностранные книги. Многие знали по два-три языка — французский был почти обязателен, немецкий — желателен. В Петербурге офицер мог пойти в театр, в Мариинский, в Александринский, послушать оперу или драму. А мог провести вечер дома, с детьми, за чтением вслух.
Так, год за годом, складывалась судьба Василия Парфеньевича. К концу XIX века он был уже генерал-лейтенантом — высоким, заслуженным военным чином.
Но главное в его жизни было ещё впереди.
V. Четырнадцать лет во главе 1-го Кадетского корпуса
В 1886 году Василий Парфеньевич был назначен директором 1-го Кадетского корпуса в Санкт-Петербурге.
Чтобы понять значение этой должности, нужно понять, чем был 1-й Кадетский корпус.
Это было старейшее военно-учебное заведение России, основанное ещё в 1732 году по указу императрицы Анны Иоанновны.[^3] Он располагался на Васильевском острове, в великолепных зданиях, помнивших целые поколения русских офицеров. Через его стены прошли будущие генералы, флотоводцы, государственные деятели, писатели, учёные.
Стать директором такого корпуса — это не просто карьерное достижение. Это знак особого доверия. Это значит, что государство и общество видели в этом человеке носителя той самой системы ценностей, которую хотели передать новым поколениям.
И вот представьте.
Большой кабинет на втором этаже корпуса. Высокие окна, выходящие на Неву. Тяжёлый письменный стол с зелёным сукном. Бронзовый чернильный прибор. Папки, отчёты, прошения. На стене — портрет государя императора. В углу — большой шкаф с книгами и уставами.
Входит он — генерал-лейтенант Верховский. Седеющие волосы, аккуратно подстриженные усы, мундир с орденами. Спокойный, внимательный взгляд. Голос, привыкший быть услышанным без крика.
Он принимает доклады. Слушает преподавателей. Беседует с воспитателями. Иногда — лично с провинившимися кадетами. В таких случаях его слово значило больше, чем любое наказание: для мальчика встреча с директором становилась событием, которое запоминалось на всю жизнь.
Он обходил классы. Заглядывал в столовую — проверить, как кормят воспитанников. Заходил в лазарет. Бывал в спальнях. Знал по именам если не всех, то очень многих.
Для сотен мальчиков он был не просто начальником. Он был первым взрослым мужчиной вне семьи, который воплощал собой государство, армию, Россию.
«Кадетский корпус формирует не только офицера, но прежде всего — человека. Если корпус выпускает грамотного артиллериста, но дурного гражданина, — он не выполнил своей задачи».[^4]
Эти слова вполне могли бы принадлежать Василию Парфеньевичу. Они отражают суть того времени и той педагогики, которую он представлял.
Четырнадцать лет. С 1886 по 1900 год. Целая эпоха. Сменялись министры, выходили новые уставы, менялась мода в Петербурге — а он оставался во главе корпуса. Стабильный, надёжный, верный своему делу.
VI. Дом, семья, тихие радости
У военного человека есть служба — и есть дом. И часто именно дом становится той тихой гаванью, без которой невозможно нести тяжесть мундира.
Василий Парфеньевич был женат на Ольге Александровне, урождённой Краевской — дочери священника.
Этот союз многое говорит о самом генерале. Военный женится на дочери священника — это союз двух типов служения: государственного и духовного. В таких семьях глубоко чтили веру, держали посты, ходили на службы, крестили детей с большой торжественностью.
В семье родилось восемь детей — пятеро сыновей и три дочери.
Восемь детей. Восемь судеб, восемь голосов, восемь маленьких сердец, бегающих по комнатам генеральского дома.
Представьте этот дом.
Скорее всего, просторная квартира в доходном доме или казённая квартира при корпусе. Высокие потолки. Лепнина. Печи, облицованные изразцами. В гостиной — большой круглый стол, покрытый тяжёлой скатертью с бахромой. Лампа под зелёным абажуром. Пианино — почти обязательная вещь в семьях того круга: дочери учились музыке, играли романсы, аккомпанировали гостям.
Утро в таком доме начиналось рано. Гувернантка будила младших. Старшие сыновья, скорее всего, тоже учились в кадетских корпусах — традиция продолжалась. По утрам — общая молитва перед иконами в углу. Завтрак — чай из самовара, белый хлеб с маслом, яйца, иногда — каша.
Ольга Александровна — хозяйка дома — носила, по моде того времени, длинные тёмные платья с высоким воротом, корсаж, кружевные манжеты. Волосы — собранные в аккуратную причёску. На груди — небольшой крестик. Она вела хозяйство, следила за прислугой, занималась младшими детьми, принимала гостей, ходила в церковь.
Дочери в семье готовились к взрослой жизни иначе, чем сыновья: учили французский и немецкий, играли на фортепиано, рукодельничали, читали. Их платья были скромными, но изящными — белые блузки с кружевом, тёмные юбки, ленты в волосах. По воскресеньям семья шла к обедне.
Вечером, когда генерал возвращался со службы, дом наполнялся особой тишиной. Дети знали: отец дома. Можно подойти, можно показать тетрадь, можно тихо посидеть рядом, пока он читает газету.
В такие минуты строгий генерал-лейтенант, директор крупнейшего военного учебного заведения империи, становился просто отцом — уставшим, любящим, иногда улыбающимся в усы.
VII. 5 мая 1901 года
Василий Парфеньевич ушёл из жизни 5 мая 1901 года, на 63-м году жизни. Всего через год после того, как оставил пост директора корпуса.
Это очень типичная история для людей долга. Пока человек на службе — он держится. Пока есть ответственность — есть силы. А когда служение заканчивается, организм будто понимает: можно отдохнуть.
Его похоронили на Новодевичьем кладбище — одном из самых уважаемых некрополей Петербурга, где обретали покой генералы, профессора, художники, духовенство, государственные деятели.
Прощание, скорее всего, было торжественным. Воспитанники корпуса, офицеры, сослуживцы, духовенство. Венки. Знамёна. Военный оркестр. Жена в чёрном крепе, дети рядом — кто-то уже взрослый, в погонах, кто-то — ещё совсем юный.
А потом — тишина.
Тишина, которая длится уже более ста двадцати лет.
VIII. Почему мы остановились у этого камня
Мы ведём этот блог не ради историй о смерти. Мы ведём его ради историй о жизни.
Каждый памятник — это дверь. За ней — судьба. Иногда громкая, иногда тихая, но всегда настоящая. Мы фотографируем старые могилы и рассказываем о людях, чьи имена постепенно растворяются во времени, потому что верим в простую вещь:
пока кто-то помнит — человек жив.
Сегодня Василий Парфеньевич Верховский — имя, которое знают, может быть, несколько историков и потомков. А ведь когда-то его знали сотни кадетов, его уважали в военных кругах столицы, его слово что-то значило. Он воспитывал поколение, которое позже примет на свои плечи русско-японскую войну, Первую мировую, революцию. Его ученики окажутся по разные стороны истории — но все они вынесут из стен корпуса то, чему он их учил: служить, держать слово, не бояться долга.
И вот — тихий камень под клёнами. Маленький след большого человека.
IX. Кладбища, которые забывают
Больно видеть, как разрушаются старые кладбища.
Камни падают. Надписи стираются. Кресты ржавеют и ломаются. Бронзовые украшения исчезают. Семейные участки зарастают так, что в них уже не пройти. Целые ряды могил превращаются в безымянные холмики, по которым ходят только вороны.
За каждым таким разрушенным памятником — человек. Чья-то мать. Чей-то отец. Чья-то дочь. Чей-то генерал, учитель, врач, художник, мастеровой.
Памятник Василия Парфеньевича уцелел. И это маленькое чудо. Но рядом с ним — десятки других, которые уже почти исчезли. Именно поэтому мы фотографируем. Именно поэтому пишем. Чтобы хотя бы на снимках, хотя бы в текстах, хотя бы в чьей-то памяти эти люди продолжали быть.
Память — это не пыль архивов. Память — это благодарность.
И, может быть, проходя однажды мимо тихого камня под клёнами Новодевичьего, кто-то остановится. Прочтёт надпись. Подумает: «Жил такой человек. Учил детей. Растил восьмерых своих. Носил мундир сорок с лишним лет. Служил».
И этого будет достаточно, чтобы Василий Парфеньевич снова — на одно мгновение — стал живым.
[^1]: «Дикий» необработанный гранит был популярным мотивом надгробий конца XIX – начала XX века: он символизировал природную силу, незыблемость и вечность.
[^2]: Михайловская артиллерийская академия — основанная в 1855 году, готовила офицеров-артиллеристов высочайшей квалификации, её выпускники считались интеллектуальной элитой армии.
[^3]: 1-й Кадетский корпус был учреждён по указу императрицы Анны Иоанновны в 1732 году и располагался в зданиях бывшего дворца Меншикова на Васильевском острове.
[^4]: Цитата приводится по характеру педагогических представлений конца XIX века, отражённых в трудах русских военных педагогов того времени.
А как вы думаете: кого сегодня в обществе можно сравнить с такими людьми, как генерал Верховский, — теми, кто тихо, без громких слов, формирует характер новых поколений? Расскажите в комментариях — нам очень важно услышать ваше мнение.