Часть первую читайте:
В Яндекс Дзене
В Вконтакте
ПРОТОКОЛ ЗАСЕДАНИЯ СУДА Общественного мнения.
Второй день слушания.
Краткая выписка из протокола предыдущего дня слушания дела:
«(…) Судья: Господин Прокурор, сделайте вывод по существу дела.
Прокурор: Ваша честь, начало «Бахчисарайскому фейку» положило путешествие А.С. Пушкина в 1820 году в Крым, результатом которого, помимо всего прочего, и стало литературное оформление через четыре года услышанной им здесь легенды-фейка в поэму «Бахчисарайский фонтан». Когда Пушкин писал поэму, он уже знал, что легенда курьезна и недостоверна исторически, и даже противоречит реальным фактам.
Однако персональное участие Пушкина в деле «Бахчисарайского фейка» ограничивается именно этим: литературным оформлением. Сам поэт впоследствии считал «Бахчисарайский фонтан» одним из своих наихудших произведений.
Судья: Очевидно, что Пушкин, по причине своего увлечения прекрасным полом, в очередной раз попался – попался на столь глупейшей выдумке, за которую ему самому впоследствии было стыдно.
Прокурор: Совершенно так, Ваша честь. Осмелимся сказать, что в определенном смысле Пушкина использовали, навязав с определенными целями свой вымысел. О реальных же целях манипуляции, как и об их подлинных причинах, он не знал.
Судья: И тем не менее, опубликовал. Общественный обвинитель, ответьте: было ли понятно Пушкину, когда он рассматривал Бахчисарайский фонтан, что перед ним не любовный «Фонтан слез», а религиозный символ с мистическим значением?
Общественный обвинитель: Очевидно, что нет, Ваша честь. Пушкин не был религиозным человеком во всей полноте этих слов. Его «Бог» – это скорее поэтический образ, чем реальность. Увы, для него много более «божественны» женские головки и талии… Также осмелимся предположить, что даже если бы ему рассказали о подлинной религиозной символике Фонтана, он бы это даже не воспринял. (…)
Судья: Хорошо. Итак, следующий подозреваемый - София Станиславовна Потоцкая?
Прокурор: Да, София Станиславовна Потоцкая-Киселева. Судя по имеющимся у нас данным, вся полнота ответственности за фейк лежит на ней. Можно сказать и так, что София Потоцкая в определенном смысле использовала Пушкина, просив того опубликовать ее выдумку. Для этого у нее имелись серьезные мотивы. Таким образом, «Бахчисарайский фейк» - это не обычная романтическая выдумка впечатлительной молодой девушки - отнюдь, - все гораздо серьезнее.
В мотивировку Потоцкой оказался включен целый сектор проблем, с которыми к этому времени столкнулось семейство Потоцких: сложности взаимодействия польской и российской знати после раздела Польши; непростое отношение к известным польским родам, принявшим пророссийскую ориентацию в самой Польше; ну а также значительные финансовые, межличностные проблемы внутри семьи Потоцких, выразившиеся в целом ряде публичных скандалов.
Для того, чтобы все это стало понятным, нам необходимо подробно рассмотреть ее биографию (…)».
Второй день слушаний:
Подозреваемая № 2: София Станиславовна Потоцкая-Киселева.
Прокурор: Господин судья, господа присяжные заседатели, позвольте вначале обрисовать проблему, с которой мы сталкиваемся при обращении к фигуре Софии Станиславовны Потоцкой-Киселевой.
С ней – сплошные историографические путаницы, от интерпретации ее биографии, до имени. Вообще-то, по-польски она Зофия, иногда София, однако российская бытовая адаптация ее имени предполагала имя «Софья». В современной литературе ее называют то так, то эдак, а часто даже одновременно.
Казалось бы, факты жизни Софии Станиславовны Потоцкой-Киселевой хорошо и давно известны, и тем не менее их интерпретации поражают своей нелепостью. В итоге, для прояснения ее роли в создании «Бахчисарайского фейка» нам мало будет просто рассмотреть ее биографию – ее нужно будет пересмотреть и пересмотреть основательно. Здесь все то же самое, что с самой «Бахчисарайской легендой» - вроде факты известные, ничего нового – а вот интерпретации-то явно не те...
О Софии Потоцкой-Киселевой писать сложно, наверное, не менее сложно, чем о самом Пушкине. Причиной этому послужило ее близкое знакомство с поэтом: собственно говоря, в историю она вошла главным образом по этой самой причине - влюбчивый Пушкин писал о ней, а вслед за ним о Потоцкой начали писать и пушкинисты, ну а затем кто только не писал: краеведы, литературоведы, просто любители.
Иного быть не могло: для нашей отечественной историографии быть возлюбленной «самого Пушкина» - вполне достаточно, чтобы навсегда заиметь себе теплое местечко в российской истории. Историографическая цепочка здесь понятна: «Пушкин - тайная любовь поэта София Потоцкая - Бахчисарайский фонтан». Но то, что сделало ее известной, одновременно поспособствовало и искажению ее исторического образа и фактов ее биографии. А точнее, не искажению, а откровенной романтизации и сильнейшему упрощению – все как и у самого Пушкина.
К сожалению, в отечественном пушкиноведении так происходит практически с большинством исторических фигур: стоило только какой-либо из них появиться в тени нашего национального «гения» – и романтизация была обеспечена. Но романтизация никому не идет на пользу – ни самой истории, ни историческим персонам. И особенно Софии Потоцкой – фигуре сложной, противоречивой, крайне неоднозначной как с точки зрения личностных характеристик, так и с точки зрения своих взглядов и деятельности, в том числе и публичной. Вырванный из реального и исторического, и фактического контекста ее образ, сильно идеализированный и максимально упрощенный множественными стараниями литературоведов и историков, теряет свою подлинность и, как ни странно, живость.
С Софией Потоцкой произошла именно такая романтизация и упрощение: публикаций о ней много, но везде – с акцентом на Пушкина. А ведь в ее жизни было много еще такого, что заслуживает отдельного интереса со стороны как историка, так и литературоведа.
И начнем с того, что она была женой графа Павла Дмитриевича Киселева (1788-1872) – крупнейшего российского военного и государственного деятеля первой половины-середины 19 века, генерала от инфантерии, героя времен наполеоновских войн и первой русско-крымской войны 1828-1829 годов - человека, который участвовал в следствии над декабристами и косвенно даже прошел по нему; того, кто своею деятельностью на посту первого Министра государственных имуществ (1837-1856) предвосхитил отмену крепостного права в России в 1861 году.
Именно Павла Киселева она предпочла влюбленному Пушкину. Теперь несколько слов о нем, потому что на примере отношения современной историографии к его фигуре особенно очевиден весь абсурд романтизации образа его супруги.
Павел Киселев – один из немногих сановников николаевской эпохи, деятельность которого вызывала живой интерес и уважение. Она была высоко оценена как современниками, так и историками, особенно выделял его Ю. Готье и В.О. Ключевский. Последний прямо писал, что без ряда реформ Киселева на посту министра государственных имуществ последующее освобождение крестьян было бы невозможно. После поражения России в русско-турецкой войне 1853-1856 годов, Киселев был направлен послом во Францию (1856-1862), где улаживал сложные вопросы позорного для нее мира – все это хорошо иллюстрирует его как государственного деятеля и степень доверия ему со стороны власти.
Однако кто сегодня знает о Киселеве, особенно о масштабе его личности?! А о его деятельности по подготовке освобождения крестьян, об управлении вассальными России Дунайскими княжествами (1829-1834), роли в подписании перемирия в русско-турецкой войне 1853-1856 года или же о его дипломатических успехах в отношениях со странами победившей в той войне коалиции? Практически в каждой второй из публикаций, посвященных «Бахчисарайской легенде» или же Пушкину, он изображен бледной тенью позади своей жены, если вообще изображен.
И причина этому – все тот же Пушкин: мол, куда Киселеву с его заслугами перед отечеством сравниться с нею, возлюбленной великого поэта! Впору за голову хвататься: «София Потоцкая не ответила взаимностью влюбленному в нее поэту, и выбрала другого, генерала Киселева» - какого-то там Киселева!
И если бы только это, то все можно было бы списать на романтизм отечественного пушкиноведения, «зеленый свет» которому еще в 1937 году дал И.В. Сталин: мол, сколь Пушкин идеализировал своих женщин, столь же и пушкинисты идеализирует и его, и их. Однако имеет место не только романтизация, но и упрощение и даже замалчивание – что вполне соответствует изначальному намерению Сталина, когда он давал отмашку на создание из поэта национальной «иконы».
Как будто бы неидеальная женщина, в которую наш «национальный гений» был влюблен, могла бы «подпортить» его репутацию… А поэтому, согласно официальной «версии» Пушкина, его дамы сердца могли иметь «непростую судьбу», но обязаны были быть красивыми, умными и всячески достойными любви великого поэта… Очевидно, что налицо откровенная историческая натяжка, в данном случае, пушкинского окружения на созданный пушкинистами почти идеальный образ нашего поэтического «все».
И итог налицо: кто сегодня знает о пропольских, точнее, антироссийских взглядах Софии Потоцкой-Киселевой, за что она была впоследствии выслана из России? А о ее поддержке, в том числе и финансовой, польских восстаний против России? О том, сколько проблем она принесла публичными антироссийскими выходками своему мужу в сложный для России период, когда тот, будучи послом в Париже, пытался смягчить последствия проигрыша в войне 1853-1856 годов? Да и раньше? Ну а о ее азартных пристрастиях, особенно к карточным играм?
Можно попытаться сказать, что это, мол, все было «после Пушкина» - но это не так: неоднозначность ее личности имела место быть и «одновременно с Пушкиным», и даже «до Пушкина».
Согласитесь, это какая-то другая Потоцкая-Киселева, а не та, о которой все пишут и о которой все читают, особенно в связи с «Фонтаном слез». И тем не менее – это она, возлюбленная нашего национального «все». Очевидно, что знакомство с Пушкиным не должно быть причиной для замалчивания, и личность Софии Потоцкой не должна быть переоценена, что сейчас и происходит, но и не недооценена.
А поэтому это все еще вопрос, кто же такая на самом деле София Потоцкая - та, что придумала легенду о Бахчисарайском фонтане и окрестила его «Фонтаном слез»: прелестная романтическая барышня, которой был очарован Пушкин, и во имя которой он написал поэму, или же неоднозначная личность, женщина с противоречивой биографией и неприятными для российского самосознания взглядами?
Судья: Господин прокурор, изложите факты о Софии Потоцкой-Киселевой, которые вы считаете принципиальными для нашего дела. В том числе, и неприятные для нашего национального самосознания.
Прокурор: Имеющиеся в нашем распоряжении факты таковы:
Во-первых, она была привлекательна - чрезвычайно привлекательна. Как утверждали тогда, «красота женская есть... принадлежность рода Потоцких».
И в этом София – в свою мать, известную на весь мир красавицу, тоже Софию, только Константиновну Потоцкую, прозванную за редкую внешность современниками «прекрасной фанариоткой» или же «прекрасной гречанкой» (фр. «la belle phanariote»). Когда знаменитая французская портретистка Элизабет Виже-Лебрен (1755-1842), увидела впервые мать нашей Софии совсем юной, ей показалось, что прекраснее женщину представить себе невозможно. Но родилась София, и теперь уже обе Потоцкие появлялись на балах, и присутствующие восклицали: «Мать несравненная! А дочь сравнялась с матерью!»
София-младшая действительно была столь хороша, что вошла в «дон-жуанский список» Пушкина. Хорошо известно, что, будучи в гостях у сестёр Ушаковых, Пушкин набросал список своих увлечений женщинами. Список состоял из двух частей: в первой были имена женщин, к которым Пушкин испытывал более глубокие чувства - эта часть списка заканчивалась именем его жены и на четвёртом месте стояли буквы «NN». Имя же своей тайной страсти поэт не захотел раскрывать. Сия загадка недолго мучила пушкинистов, и они достаточно быстро сообразили, что под номером 4 была названа как раз юная Потоцкая.
Однако до сих пор так и остался невыясненным вопрос, почему Пушкин хранил инкогнито в отношении ее имени. Кого он хотел защитить – ее ли, себя ли? Осмелимся предположить, что себя – он и сам впоследствии называл эту свою влюбленность «глупой», по-видимому, имея в виду ставшую ему со временем очевидной неоднозначность образа своей дамы сердца.
Во-вторых, София Станиславовна была очень богата и родовита. Рождение дочерью богатейшего и именитейшего польского магната Станислава-Феликса Францевича Потоцкого (Станислава Щенсного Потоцкого, 1751-1805) давало высокое происхождение и завидное состояние. Ведь Потоцкие – это имя!
Быть Потоцкой – много значило и с точки зрения польской истории и ее шляхты, и с точки зрения российской истории и русского дворянства. Ее отец – видный военный и политический деятель Речи Посполитой из рода гетманов Потоцких, однако в свое время он сделал политический кульбит и примкнул к «русской партии». Фактически, именно Потоцкий и руководил исторической Тарговицкой конференцией, собранной Екатериной Великой в пророссийских целях в 1792 году, предвосхитившей второй раздел Польши. И с 1797 года - он уже генерал русской службы, граф.
У отца Софии огромные и богатые имения в Галиции, включая Умань и Тульчин, но самый важный его капитал - это присяга российской короне, за что он неоднократно награждается. В письме от 13 мая 1797 года сама императрица писала о Потоцком князю Г.А. Потёмкину-Таврическому (1739-1791): «Этот добродетельный гражданин может быть уверен, что я никогда не забуду чувства, которое он выразил относительно меня и моей Империи».
Однако так относились к Потоцкому лишь в России, и лишь в тот период, пока его измена Польше была выгодна короне. Но второй раздел Польши 1793 года состоялся, и вот уже сам Потоцкий нуждался в поддержке. Свои обещания Екатерина II сдержала лишь частично, и то преимущественно в званиях и почестях, а не финансово. Помимо этого, любое общество смотрит на предателей подозрительно – и российская знать также с подозрением относилась к Потоцкому: раз предавший, предаст и еще раз. И это делало его фигуру крайне неоднозначной и скорее печально «известной», чем просто известной.
Ну а про польскую шляхту говорить не приходится – для них с 1792 года, года Тарговицкой конференции, пан Станислав Щесный Потоцкий – фигура нон-гранта, польский национальный символ предательства – кстати, таковым он остается и до сих пор: его тайно от российской власти рисовали в карикатурах и листовках, его чучела сжигали в городах и селах, ворота его имений вымазывались навозом, его соратников презирали и плевали им под ноги…
И поэтому, в-третьих, София Потоцкая с рождения «известна» среди польской шляхты и не шляхты… и презираема как «отродье» предателя Потоцкого. Но не меньше известна она и в России, и уже не столько по причине неоднозначной фигуры ее отца, лишь за несколько лет до ее появления на свет присягнувшего российской короне, сколько из-за своей скандальной матери. Ибо здесь, в российской реальности, материнское имя было даже более на слуху, чем отцовское.
А все потому, что София (Софи, Зофия) Константиновна Глявоне, в первом браке де Витт, во втором браке Потоцкая, также известная как София де Челиче (1760-1822) – знаменитая константинопольская куртизанка греческого происхождения, по одной из легенд наложница султана, сожительница многих знаменитостей, шпионка и авантюристка, сумевшая стать польской аристократкой и титулованной графиней. Если же по существу, то мать нашей Софии Станиславовны - одна из самых колоритных и противоречивых фигур в истории как Польши, так и России, почитаемая современниками как женщина исключительной красоты и обаяния, и известная своим блестящим интеллектом, но одновременно хитростью, отсутствием угрызений совести и морали, а также многочисленными позорными романами. Достаточно указать лишь на то, что она – любовница и одновременно шпионка самого князя Потемкина.
Иначе говоря, слава ее матери с раннего детства бежала впереди юной Софии… И жить с этим наверняка непросто – ибо с момента рождения девушка была обречена на то, что ее будут сравнивать с ее матерью: затмит ли не затмит, будет такой же аморальной или не будет...
Вот с таким родовым «грузом» София и родилась в 1801 году в главной резиденции Потоцких – в Тульчине, городе, ранее принадлежавшем Речи Посполитой и заселенном поляками (ныне же это город на западной Украине, в Винницкой области). Через год произошло ещё одно пополнение – младшую сестрёнку девочки назвали Ольгой. У их отца было многочисленное потомство - то был третий брак Станислава. А всего у сестер Потоцких было 7 братьев и еще 7 сестёр. Но и это еще не всё, был у них еще один старший брат, от первого брака их матери.
Обширные владения Потоцких напоминали целое царство, где юным барышням наверняка можно было почувствовать себя наследницами как необыкновенных богатств, так и родовых проблем. Зимнее время они проводили в Тульчине, где стараниями их отца был разбит знаменитейший на весь мир парк «Софиевка» - эдакое садово-парковое чудо, названное в честь их матери, а также в Умани.
Ну а на лето семейство предпочитало уезжать в Крым, где сам Потемкин подарил Софии Константиновне два греческих поселения: Мисхор и Массандру. Особенно роскошное имение было у Потоцких как раз в последней: оно тянулось от Яйлы до самого моря, охватывая свыше 800 десятин, с виноградниками, плодовыми и масличными, с роскошными вилами и великолепным парком, в котором трудился не один десяток садовников.
Когда же Софии исполнилось семнадцать лет, она стала появляться на балах. Станиславом Потоцким был приобретен огромный особняк на Английской набережной в Санкт-Петербурге – ныне дом номер восемь. Фрейлина императрицы и приятельница Пушкина А.О. Смирнова-Россет (1809-1882), писала: «Богач граф Станислав Потоцкий купил дом на Английской набережной. Парадная зала была тёмно-голубого цвета, и по ней с верхнего до нижнего карниза был золотой герб Потоцких». В этом - и зависть, и одновременно презрение – таково отношение столичной знати к поляку Потоцкому.
Однако несмотря ни на что дочь Потоцкого считалась завидной невестой. Высокая стройная красавица с большими глазами и горделивой осанкой и, что не менее важно, с огромным приданым, пользовалась успехом, и многие знатные кавалеры были очарованы взглядом ее глубоких тёмных глаз. Правда, поклонников немного останавливал тот факт, что девушка из польского рода, только что перешедшего на сторону России, а еще поговаривали, что она крайне свободолюбива, если не сказать своенравна и несмотря на светские условности, часто публично высказывает свои симпатии к «польским идеям».
И тем не менее именно на этих балах на Английской набережной Пушкин заделался ее поклонником. Отношение поэта к Софии прекрасно иллюстрирует факт, ныне хорошо известный, что именно она и стала прообразом Татьяны Лариной, ну а ее младшая сестра – Ольгой Лариной. Но не стоит во всем верить Пушкину: по своему характеру София – далеко не онегинская Татьяна.
А все потому, что, в-четвертых, она действительно вольнолюбива, своевольна и имеет крайне неустойчивый характер. А еще она азартна, а значит и экзальтированна. Пушкин явно романтизировал свою любовь под номером четыре – как он вообще романтизировал всех обладательниц красивых глаз, миловидной улыбки и тонкой талии – София много страстнее, много пыльче, много вздорнее и много неуравновешеннее, чем пушкинская Татьяна, что впоследствии и отразилось на ее жизни.
Некоторые из ее современников утверждали, что если по красоте София пошла в мать, то характером не в нее – мол, в авантюристку с горячей южной кровью пошла младшая Ольга. Этот же миф повторяется и в отечественной историографии, он до сих пор воспроизводится и в современных публикациях о сестрах Потоцких. Но это совершенно не так. Похоже, что две основные черты матери иначе разделились между дочерями: Ольге досталась неземная красота – она была еще более привлекательной, чем старшая сестра, ну а Софии – авантюризм, азарт и неуравновешенность, порой доходящие до откровенной экзальтации.
Как свидетельствуют мемуаристы, хотя бы все та же Смирнова-Россет, София Станиславовна была «очень эмоциональной, искренней в чувствах, но своевольной аристократкой». И одновременно она не придавала значения «светским условиям» и слыла человеком с «живым, неустойчивым» характером – так отзывался о Софии знавший ее лично историк А.П. Заблоцкий-Десятовский (1807-1882). Сделаем скидку на элегантный слог 19 века: «неустойчивый» и «своевольный» на современный язык переводятся как «вздорный, взбалмошный и неуравновешенный».
Да, София не была кокеткой, не коллекционировала поклонников и даже была добродетельна – все как у Татьяны Лариной. Быстротечная любовная интрига-игра, оживлявшая жизнь женщин этого века, совсем не в ее духе. «В ней все нездешнее», - напишут о Софие и назовут Минервой. Действительно, ее интересы необычны для девушки ее круга: она любит серьезное чтение и даже философские трактаты. Но еще она любит скачки, азартные игры, приключения. Впоследствии так и будет – она Минерва ну разве что за карточным столом. А вдобавок к этому наша Минерва обожает политические темы…
Азарт, экзальтация, неуравновешенность – это все типаж фантазера и выдумщика. И София придумать могла все, что угодно, в том числе и «Бахчисарайскую легенду». И даже себе самой… жизнь – азартную, полную экзальтации.
За фасадом скромницы - безумная жажда впечатлений и в проявлении их она весьма экзальтированна даже по меркам нравов тех времен. Вздорность, взбалмошность, увлеченность политикой – все это типаж общественного бунтаря. Ну а прибавьте к этому авантюризм – и получится гремучая смесь, способная и на взрыв, и на публичную акцию, и на общественное выступление. И эти взрывы будут греметь под ногами многих – в том числе и под ногами ее мужа - российского государственника, не раз осложняя ему жизнь и карьеру, а России – внешнюю и внутреннюю политику.
София лишь с виду сдержанна и задумчива, но любит всего через край и чересчур. Ее любимым занятием с юности были скачки на горячем коне, да и на балу тоже. И если игра с поклонниками ее не занимала, то занимала иная игра – азартные чувства, порождающие экзальтацию. Современники уже после смерти Пушкина, читая в 1840-1870 годах «Пиковую даму», видели в пушкинской старухе не только знаменитую «усатую графиню» Наталью Голицину (1741-1837), но и… графиню Софию Потоцкую-Киселеву.
Интересная у нее получилась жизненная эволюция: из скромной Татьяны Лариной – в азартную Пиковую даму… Из пушкинской прелестницы – в общественную активистку… Может быть Пушкин что-то не понял в ней, а вместе с ним и пушкинисты? Но такова и была София. Историю со своим замужеством она тоже умудрилась сделать азартной до экзальтации, и публичной до общественного протеста. Но пока все это еще впереди.
Замужество как повод для сильных ощущений она получит чуть позднее, когда в апреле 1821 года будет помолвлена с Павлом Киселевым. В сентябре же 1820 года ей только 19 лет и ее будущий муж все еще тайно вздыхает по ней в далеком и сыром Петербурге, в то время как предмет его страсти рассказывает также влюбленному в нее Пушкину якобы семейное предание о «Фонтане слез» - а точнее, выдумывает... Вернемся к нему.
Даже Пушкин в тот период успел приметить, что девушка эта отличалась особо сильным и пылким «поэтическим воображением». Да, она любила солнечный полуостров с его польскими виллами и памятниками ханской Тавриды, но еще больше она любила свой род, коим безмерно гордилась. И, похоже, настолько, что могла даже приукрасить его историю – по крайней мере, наложить на видимые ею из окон Массандровской виллы крымские красоты и татарскую экзотику собственную выдумку якобы об «одной из Потоцких» – Марии Потоцкой, оказавшейся наложницей у крымского хана.
Мол, юная Мария отправилась морем в Каффу к дяде, но буря прибила судно к Очакову, и здешний паша отвез девушку к крымскому хану. Хан долго добивался ее любви, но девушка оставалась горда и непреклонна. Далее, одна из жен хана, Зарема, из ревности умертвила ее, за что была утоплена в бассейне - вот она, готовая «Бахчисарайская легенда».
Представьте сами: вы молоды и хороши собой, вокруг море, солнце, на террасе божественно благоухают розы - все поет, журчит, шелестит и пахнет о любви - и тут перед вами откуда ни возьмись знаменитый поэт... да еще и на коленях стоящий и в вас влюбленный. Чего только тогда не наплетешь ему - иначе говоря, София создала чисто «байроновский» образ, так соответствующий пылкому воображению Пушкина, а еще и его поэтическому стилю. И подарила влюбленному в нее поэту: возможно, за поцелуй, и, может быть, даже не один…
Наше описание слишком умозрительно? Но тому есть свидетель – сам Пушкин:
…Младые девы в той стране
Преданье старины узнали
И мрачный памятник оне
Фонтаном слез именовали…
Судья: Итак, вы убедительно доказали, что София Потоцкая в силу азартного и склонного на выдумку характера и есть «родительница» «Бахчисарайской легенды». Однако вы еще не сказали о тщеславии как о мотивировке для создания этого фейка, хотя не раз намекали на это.
Прокурор: Да, Ваша честь, мы только подходим к вопросу о ее тщеславии как о подлинной мотивировке создания «Бахчисарайского фейка». Ведь чистого азарта вполне достаточно для того, что выдумать легенду, но для того, чтобы брать с поэта клятвенное слово о ее публикации – подобного азарта явно недостаточно. Тут нужно именно тщеславие - родовое тщеславие.
Итак, в рассказанной ею истории много – ох как много азарта и страстности, но одновременно много и родовой горделивости и тщеславия. И если об этой страстности юной прелестницы, навязавшей Пушкину свою легенду о «Бахчисарайском фонтане», исследователи пишут, то о ее тщеславии очень мало – совсем не пишут. И тем не менее горделивость – вот она, главная причина создания ею «Бахчисарайской легенды». И мы это докажем.
Для того, чтобы был понятен характер ее выдумки, приведем для сравнения в действительности бытовавшую в ту пору в Массандре народную легенду о семи братьях-греках и их сестре, по мотивам которой, предположительно, София и создавала свой вымысел:
...Однажды под вечер девушка по имени Мария пошла к источнику набрать воды и, возвращаясь, услышала сзади конский топот. Нагнавший ее всадник попросил напиться и, взглянув на девушку, направился вслед за ней. Незнакомца приняли со всем гостеприимством. За чаркой вина выяснилось, что гость - посланник турецкого султана и послан в Крым на розыски красивых девушек. Он заявил, что считает Марию достойной пополнить стамбульский гарем: «Султан оказывает вам великую честь!» Услышав это, один из братьев выхватил кинжал и вонзил его в грудь нечестивцу, мстя за оскорбление. После этого братьям, опасавшимся расправы турок, пришлось вместе с сестрой скрываться в лесах. Но весть об убийстве в Массандре дошла до самого Стамбула, и в Крыму появился вооруженный отряд янычар. Обнаружив беглецов, которые прятались в скалах, турки пошли на приступ. Братья с саблями в руках защищали сестру, но силы были слишком неравны. Когда пал последний из братьев, девушка поняла, что настал ее час: лучше смерть, чем постыдная участь наложницы султана. Начальник янычар приказал схватить ее, но прежде чем вражеская рука коснулась ее одежды, Мария бросилась со скалы вниз...
Понятно, что это – легенда и не более, но она гораздо более достоверна и подобные этой истории не раз встречались в восточном мире, плюс-минус километр: нечто подобное вполне могло иметь место, ну разве что янычары были ну никак не из «самого Стамбула». Очевидно, что София заметно переделала ее под… «Потоцких» - она неимоверно гордилась своим происхождением и, очевидно, боготворила свой род.
Возможно, что к созданию образа фонтана как «плачущего мужского сердца» ее подтолкнуло наличие в особняке Потоцких на Английской набережной схожей с Бахчисарайским фонтаном копии, которую она имела возможность лицезреть с ранней юности. Но то была просто красивая архитектурна копия подобных фонтанов, установленных во многих местах мусульманского мира. Выдуманный же ею «Фонтан слез» был призван символически обозначать скорбь безутешного хана «по одной из Потоцких»… А здесь – внимание! Ибо последняя фраза – «по одной из Потоцких» - ключевая для нашего исследования.
Возвысить польское имя – несомненно, именно это и руководило Софией. Но…но…но… Как раз с этим-то самым возвышением Потоцких и были проблемы, к 1820 году ставшие особенно очевидными.
Судья: Правильно ли мы вас поняли, что Потоцкие - это действительно, род гордых, бесстрашных воинов, политических деятелей, европейски образованных людей, но к 19 веку возникли серьезные нюансы, связанные как с фигурой ее отца, так и с ее матерью?
Прокурор: Именно так, Ваша честь. Очень серьезные нюансы, грозившие обрушить публичную репутацию всего рода только за одно поколение. И неясно, с кем это обрушение было связано больше: с отцом Софии или же с ее матерью. «Бахчисарайская легенда» у нас о женщине – наложнице Марии, а потому начнем, пожалуй, с фигуры матери и скандалов вокруг нее.
В отечественной историографии широко бытует мнение, что на создание «Бахчисарайской легенды» Софию Потоцкую, мол, сподвигла необходимость оправдать низкое происхождение ее матери – обычной греческой куртизанки. Но это совершенно не так – сама «прекрасная гречанка» уже постаралась самою себя возвысить и сделать свое прошлое как можно более привлекательным, приписав себе родство с известным родом Панталиса Маврокордато - царской греческой семье, породнённой аж с самими с византийскими императорами.
Именно такие легенды рассказывала сама Софья Константиновна-мать в столичных салонах и при королевских дворах Европы и если этому не особо верили, но принимали во внимание. А поэтому юной Софии совершенно не было необходимости возвышать свою мать. Зато у нее была совершенно иная необходимость – гораздо более серьезная. И «дела прошлого», а именно низкое происхождение ее матери тут было ни при чем – появились более важные «дела настоящего». И в обелении с 1805 года нуждалось не прошлое ее матери, а ее настоящее.
Да, сегодня мы знаем, что реальные факты биографии Софии Константиновны – иные. «Красавица гречанка из Константинополя, темного происхождения, на тринадцатом году была продана матерью польскому послу Лясопольскому, доставлявшему между прочим в Варшаву королю красивых женщин», — писал о ней в своем труде «Знаменитые россияне XVIII-XIX веков» Великий князь Николай Михайлович (1859-1919). От него же мы знаем, что родилась она вблизи Стамбула, отец - скупщик скота греческого происхождения, и жили они бедно. В одиннадцать лет она потеряла свою невинность. Позже стамбульский дом, в котором вместе со своей семьей проживала юная Додо, сгорел во время пожара, и тогда родная мать продала за несколько злотых свою тринадцатилетную дочь ко двору польского короля Станислава Августа.
В это время судьба свела её с Каролем Боскамп-Лясопольским (?-1794), польским послом в Стамбуле. Юная Додо умела пользоваться своей красотой и была зачислена в свиту посольства, хотя фактически считалась содержанкой - с этого момента и начинаются похождения «прекрасной гречанки». Потом были Юзеф де Витт, затем Потемкин, потом и Потоцкий, а между ними и после них много, много других - «мадам Константинопольская, которую продавали на базаре», начала свое восхождение по королевским и императорским домам Европы.
Своим замужеством с паном Станиславом Щенсным Потоцким старшая София, София Константиновна пыталась затворить за собой дверь в прошлое. Да, это прошлое было скандально и одиозно, но ее возвышение достигалось столь извечным «женским» путем, что лишних вопросов не возникало, тем более, что ее же собственная версия происхождения из Маврокордато всех давно устраивала… Здесь юной Софии было не о чем беспокоиться, если бы… не скандал с самоубийством ее отца, совершенного паном Потоцким в 1805 году по той же самой причине, по какой он ранее предал Родину – из-за своей жены.
Надо сказать, что последние три года своей жизни старший Потоцкий не жил с семьею по причине того, что жена спуталась… с его старшим сыном от первого брака Ежи (или Юрием) (1776-1808), что был моложе своей мачехи аж на 16 лет. Такого рода разница в возрасте дамы и кавалера – не есть что-то экстраординарное для той эпохи, но вот то, что он ее пасынок от живого мужа – это крайний одиоз даже для пушкинского века, когда единственным развлечением были интрижки и любовные утехи. И однажды пан Потоцкий обнаружил свою «прекрасную гречанку» в объятьях своего собственного сына…
Эта связь и убила Станислава Потоцкого, который ради возлюбленной «прекрасной гречанки» когда-то развелся со своей второю женой – именитой польской аристократкой, заплатил законному мужу прекрасной Софи де Витт отступного в размере двух миллионов польских злотых, ну а в добавок ко всему еще и… предал Родину, выбрав под ее явным влиянием про-российскую сторону. Сейчас хорошо известно, что Потемкин успешно использовал свою бывшую любовницу, Софию Константиновну, выполнявшую шпионские задания при польском дворе, для воздействия на крупнейшего польского магната Потоцкого. И в польских кругах об этом знали и говорили.
После того, как Потоцкий женился и на «шпонке Потемкина», для польской общественности он был раз и навсегда потерян. Ну а после того, как Потоцкий в действительности перешел на российскую сторону, его стали назвать предателем. От него отвернулись и шляхта, и народ. Позор плюс 2 миллиона злотых – такова была цена пана Потоцкого за возможность быть со своею возлюбленной. Ну а затем та его предает – и вот таким одиознейшим образом. «Так тому и надо» - поговаривали злые языки в Тульчине, да и по всей польской земле. И даже в российских столичных салонах.
Но и это еще не все: похороны Потоцкого в 1805 году были не менее одиозными, чем его кончина: когда гроб с телом отца Софии был поставлен в костёле и оставлен на всю ночь, неизвестные сняли с него мундир, забрали все ордена и драгоценности, и совершенно обнажённого облокотили об стенку, приколов клочок бумаги с надписью: "За измену Отчизне" - поляки и после самоубийства не простили Потоцкому измены…
Софии Станиславовне тогда было только четыре года – но она все видела и все понимала. Большую травму для ребенка, который так гордится своим именитым отцом, представить себе трудно: национальный позор – а тут еще как причина - ее мать… И с 1805 года у Потоцких начались серьезные проблемы, о которых в Петербурге и в Варшаве не говорил ну разве что немой, а не слышал - глухой.
Вначале - между многочисленными детьми Потоцкого и его вдовой начались яростные споры за раздел имущества с судами, Сенатом, вмешательством Императора и… слухами. Для того, чтобы Сенат принял ее сторону, Софии Константиновне пришлось завязать роман с одним из влиятельных сенаторов, ходатайствующим за ее интересы – графом Н.Н. Новосильцевым (1761-1838), поддавшимся обаянию 46-летней графини.
Выдвинутые многочисленными детьми Потоцкого претензии к имущественным правам его третьей жены, поведение которой и свело их отца в могилу, были весьма серьезны, окончательно разрешить их должен был Сенат, и поддержка Новосильцева тут могла оказаться неоценимой. Сохранились её письма к сенатору за 1806-1810 года, относящиеся к началу их романа – юная София не могла всего этого не знать, как, кстати, и тогдашнее общество. …
Но мало этого, одновременно «с этого момента началась сумасшедшая жизнь в Тульчине. Мачеха в объятиях пасынка была царицей в толпе шулеров и сорви-голов, стекавшихся сюда чуть ли не из целой Европы» - писали современники. Ежи-Юрий Станиславович Потоцкий проводил дни и ночи за карточными играми и устраивал мачехе бесконечные сцены ревности. Четыре года в некогда процветающей резиденции Потоцких, в Тульчине, царили разврат, пьянство и карты, было проиграно в карты 13 миллионов рублей, ровно как была проиграна и последняя репутация графини Потоцкой. И так вплоть до 1809 года – года смерти Ежи.
Но на этом скандалы в семье Потоцких не закончились: в 1820 году – как раз в тот самый год, когда юная София выдумывает легенду «во славу Потоцких», ее брат Мечислав Станиславович (Мечислав Франтишек) (1799-1878) поднимает бунт против их общего старшего брата Александра (1798-1868), которому и должен был отойти Тульчин. Он похищает у матери все драгоценности и через лакея требует, чтобы та убиралась вон из Тульчина, обзывая её оскорбительными словами.
Семейная распря стала столь широко известна в Санкт-Петербурге, что ее обсуждали даже при Императорском дворе. Вначале раздосадованный одиозным поведением всех Потоцких одновременно Александр I приговаривает Мечислава к ссылке в Сибирь, но затем, по причине особой популярности «блудного сына» Потоцкого в кругах польской знати, он смягчает приговор. И тем не менее скандал был таким значительным, что на время мать с дочками уехала жить в Умань...
В довесок ко всему в том же 1820-м же году София Константиновна обнаруживает у себя смертельное заболевание – рак матки. Жить ей оставалось меньше двух лет... а ее дела в беспорядке, имения в долгах, две же дочери – София и Ольга - все еще не замужем. И последнее устроить совсем не так просто ввиду только что отгремевших семейных скандалов. Они обе, конечно, завидные невесты, но весьма скандальные…
Согласитесь, после ознакомления с этими фактами, история с «Бахчисарайской легендой» выглядит совершенно иначе: в тот момент, пожалуй, Потоцкие как никогда раньше нуждались в возрождении былой славы… что 19-ти летняя София и сделала.
И, надо сказать, ей это удалось: Пушкин оказался в Массандре как нельзя кстати, и ее легенда настолько прочно укрепилась в массовом сознании, что знаменитый писатель-путешественник Е.Л. Марков (1835-1903) во второй половине 19 века в своих «Крымских впечатлениях» так писал об экскурсоводе по Ханскому дворцу: «В своих комментариях он обходился с помощью Крым-Герай-хана да Марии Потоцкой. Что ни спросишь - все у него Крым-Герай да Марья Потоцкая; деревянные башмаки для бань - Марьи Потоцкой, кровать - Марьи Потоцкой». Вот она, ожидаемая Софией слава «для Потоцких».
Приведенное выше описание экскурсий по дворцу в 19 веке не сильно отличается от современного – и мы с вами вот уже два века как с нелегкой руки некой амбициозной барышни и влюбленного в нее Пушкина называем черное белым, а белое черным – и все во «славу Потоцких»…
Судья: Господин прокурор, ваш вывод.
Прокурор: Реальная мотивировка юной Софии Потоцкой - это попытка вновь возвысить свой некогда знаменитый польский род, честь которого к этому времени пострадала по причине крайне неоднозначного поведения как ее матери, так и ее отца. Ныне хорошо известно, что публичная репутация семьи обрушилась именно после того, как отец Софии во имя «прекрасной дамы» предал свою родину и превратился для польской общественности в национальный символ предателя, а также в результате целого ряда последующих затем скандалов.
Судья: Означает ли это, что уже в столь юном возрасте София Потоцкая имела пропольские и антироссийские взгляды?
Прокурор: Ваша честь, это сложный вопрос, но мы сделаем попытку на него ответить.
Вопрос этот сложен, во-первых потому, что здесь мы вступаем на болотистую почву пропольских настроений в российском обществе после второго раздела Польши, которую так не любит наша отечественная историография, а, во-вторых, потому что, хотя нам хорошо известно об антироссийской позиции взрослой Софии, свидетельств о наличии у нее пропольских взглядов в юности в целом немного.
Однако очевидно, что – да, эти взгляды имели место быть. Ведь она полька, в ней нет русской крови, да и родилась и выросла она на земле, некогда принадлежавшей Речи Посполитой и населенной преимущественно поляками – и это нельзя забывать.
Сам Тульчин некогда принадлежал польским магнатам Калиновским, и только после прекращения их рода отошел к Потоцкому, который в 1775 году и сделает его своей родовой резиденцией. Этот город посещал польский король и только через 18 лет после этого Тульчин отойдет к Российской империи вместе с самим паном Потоцким – это вполовину меньше жизни одного поколения. И окружающее население все еще говорит по-польски, думает по-польски и по-польски же живет.
Антироссийские настроения на бывших землях Речи Посполитой, отошедших после второго раздела Польши к Российской империи – массовый и хорошо известный, хотя и нелюбимый нашей историографией, феномен. И эти настроения не могли обойти стороной живущих за стенами дворца в Тульчине – они имели самые разные проявления, от бытовых до публичных, по отношению к человеку, ставшему национальным символом предательства, а также к его семье.
Из своих предков София могла гордиться и гордилась только Потоцкими, о которых в одном из своих писем заявляла, что не только носит «историческое имя», но и обладает самим духом Потоцких «в высочайшей степени». Вот этот дух Потоцких «в высочайшей степени» и являлся, по сути, про-польскими взглядами, что ее последующая биография со всей наглядностью и подтвердила: неслучайно поэтому всю свою жизнь она будет доказывать свою приверженность Польше и идее польской независимости.
С детства сталкиваясь с презрением поляков по отношению к ее семье, особенно ярко проявившимся в момент погребения ее отца, она не могла не чувствовать свою ущербность. По сути, Зофия (ее польское имя) была «своей среди чужих» – в столичных российских салонах, и «чужой среди своих» – у себя дома. Тот же историк А.П. Заблоцкий-Десятовский писал о том, что пропольские взгляды разделяли трое детей пана Потоцкого – София и ее старший брат Александр, а также частично Мечислав – тот самый блудный сын, о котором мы уже писали выше.
Однако сразу же отметим, что если А.П. Заблоцкий-Десятовский прав, и пропольские взгляды действительно имели место у нее еще в молодости, то это была умеренная позиция, и до откровенных антироссийских взглядов Софии было еще далеко. И тем не менее, несомненно, что старт им был положен уже в ее детстве и в ранней молодости. Собственно же «спусковым крючком» для антироссийской позиции Софии послужил ее разлад с супругом, Павлом Киселевым.
Прокурор: Для того, чтобы пропольская и антироссийская позиция Софии Потоцкой-Киселевой стала более понятна, нужно рассмотреть ее последующую биографию.
Судья: Хорошо, переходите к ее последующей биографии – ее жизни «после» Пушкина и «Бахчисарайского фонтана».
Прокурор: Итак…
София Потоцкая с помощью Пушкина действительно воздвигла «памятник нерукотворный» своему роду. Но, как ни странно, это самым непосредственным образом сказалось и на ее собственной жизни: София построила свою реальную жизнь в соответствии если не со словом, то с духом выдуманного ею же самою в ранней юности «Фонтана слез». Об этом стоит поговорить поподробнее.
Вспомним «Бахчисарайскую легенду»: другая женщина, предательство, плачущий хан… Такое понимание отношений между двумя со слезами, страданиями и гордостью, проходящими по грани экзальтации - будет очень характерно не только для ее выдумки, но и для ее собственной жизни… Рассказав Пушкину легенду и помахав ему платочком с балкона Массандровской виллы, София отправилась строить свою собственную жизнь – строить в соответствии с духом «Бахчисарайского фонтана»…
И надо вам сказать, что сие ей тоже удалось – ну разве что смертей не было, но страсть, предательство и гордость – все было на своих местах. И в ее настоящей жизни будут и грозный хан, и другая женщина, и неприступность: на роль безутешного хана будет назначен законный супруг, на роль Заремы – собственная сестра Ольга, ну а гордой и независимой Марией станет она сама.
Судья: Как такое возможно?
Прокурор: Такова природа любого мифотворчества. Как говорят, бойтесь своих желаний, ибо они имеют свойство сбываться. В данном случае – бойтесь своих выдумок, особенно пылких, ибо они имеют привычку становиться реальностью.
Со своим будущим мужем София познакомилась еще в 1817 году в Тульчине. Но ее маменьке кавалер не понравился – та рассчитывала на более выгодную партию для своей дочери, предполагая в мужья одного из ее двоюродных братьев, тоже Потоцких: Артура Потоцкого. Действительно, Павел Дмитриевич Киселев, будучи выходцем из не особо знатного и совсем не богатого московского рода, по его же собственному выражению, прикладывал много труда, чтобы «из светского полотёра превратиться в делового человека» и все, чего он добился к своим двадцати девяти годам, было плодом исключительно собственных усилий. Знатную и именитую, хоть и скандальную, маменьку это не устраивало.
Киселев - один из самых блестящих представителей столичной гвардейской молодежи, его друзья со времен наполеоновских войн - это М.Ф. Орлов, Денис Давыдов, С.Г. Волконский, М.С. Воронцов, а И.И. Дмитриева, Н.М. Карамзина, П.А. Вяземского и А.И. Тургенева он знает еще по родительскому дому. Современники характеризуют его как человека, который «с прекрасной наружностью… соединяет светское обхождение», он «горд, честолюбив, нетерпелив, жив и страстен», а еще «самый любимый, самый модный» - и тем не менее, по мнению матери Софии, он не родовит и не богат...
При всем своем скептицизме, его качества признавал даже Пушкин, который в 1818 году писал:
На генерала Киселёва
Не положу своих надежд,
Он очень мил, о том ни слова,
Он враг коварства и невежд;
За шумным, медленным обедом
Я рад сидеть его соседом,
До ночи слушать рад его;
Но он придворный: обещанья
Ему не стоят ничего…
И хотя в 1814 году Киселёв был назначен флигель-адъютантом Александра I, а затем выполнял ряд важных поручений императора, входил в его свиту на Венском конгрессе и даже присутствовал в 1815 году при помолвке великого князя Николая Павловича с принцессой прусской Шарлоттой, после чего пользовался расположением их обоих – с точки зрения старшей Потоцкой, он не знаменит.
Однако сердцу не прикажешь, и Киселев в 1817 году, будучи командирован лично императором в Тульчин для набора нижних чинов в гренадерские и кирасирские полки, а также для осмотра частей 2-й армии, влюбляется в юную Софию, а она в него. Несмотря на сильное сопротивление матери, с 1819 года он становится уже постоянным гостем в доме Потоцких, хотя все еще и не считается официальным женихом.
Их помолвка состоится только в 1820 году – маменька сменила гнев на милость по причине обнаруженного у нее как раз в этом году рака. И тем не менее вплоть до самой свадьбы влюбленные не были уверены, что брак состоится – таково было сопротивление маменьки, а еще, как писал сам Киселев, причиной были «запутанные семейные дела» - имеются в виду родовые тяжбы из-за наследства. Друг Киселёва граф А.А. Закревский (1786-1865) в этот сложный период советовал ему: «Ты имеешь верный залог четырехлетней привязанности к тебе Софьи, следовательно, и останавливаться не должно. Впрочем, как я здесь слышу (может быть, и неверно), что мать Софьи не слишком желает отдать её за тебя…»
Считается, что свадьба в августе 1921 года состоялась лишь благодаря настойчивости юной Софии – любовь ли это или нет, сегодня никто не скажет, но мы помним о том, что она крайне азартна, а тут такой повод – борьба с волею маменьки! Все тот же Заблоцкий-Десятовский писал о Киселеве: «Молодой, красивый, умевший вселить к себе доверенность и уважение, он с ранних лет привык, чтобы его отличали. При такой обстановке неудивительно, что он имел большой успех у женщин». И юная София его приметила, а тут еще сопротивление маменьки – чем не повод для азарта: тайная переписка, слезы, воззвания к сердцу маменьки, уговоры, отказ кузену Артуру Потоцкому?
Что же двигало молодым флигель-адъютантом императора, сказать еще сложнее. Правда, сохранилось одно его дневниковое описание прекрасного пола, сделанное после церемонии представления фрейлин Венского двора Елизавете Алексеевне, супруге Александра I: «Я стал так, чтобы всех их видеть. Когда кончилось представление, я подумал, что для пользы прекрасного пола надо бы поставить в закон обычай более благоразумных дам - избегать дневного света».
Очевидно, что юная София Потоцкая было хороша и при дневном свете… возможно, именно феноменальная красота юной польки и привлекла его. В итоге, в августе 1821 года в Одессе состоялась его венчание с наследницей из рода Потоцких… Свидетелями были, градоначальник Одессы граф А.Ф. Ланжерон (1763-1831) и боевой товарищ жениха генерал М.Ф. Орлов (1788-1842). Венчались дважды: по христианскому обряду в походной лагерной церкви и в городском костеле.
Сегодня мы знаем: а зря… Возможно, мать была права, недаром она на церемонию не приехала, а позднее, направляясь из Петербурга за границу на лечение, даже не навестила молодожёнов – и это несмотря на то, что зять сразу же взял на себя заботы о бесконечных судебных тяжбах за наследство пана Потоцкого.
Романтизация образа возлюбленной «самого Пушкина» включает в себя и романтизацию всей истории с ее замужеством. Мол, брак был счастливым, и если бы не коварная младшая сестра, эдакая «русская Мессалина» Ольга Станиславовна Потоцкая, которая влюбила в себя наивного Киселева, то все жили бы долго и счастливо… А так, мол, Киселев влюбился в сестру жены, супруги стали жить отдельно, но великодушная София сохранила дружеские отношения с ними обоими, и с бывшем мужем, и со своею сестрою – откровенная чушь, противоречащая не только характеру самой Софии, но и реальным фактам.
Прежде всего, упускают из вида реальные свидетельства современников о семейной жизни Киселевых, да и самих супругов о себе. Кроме того, не учитывается разница в темпераментах обоих супругов, но главное – различие в их взглядах. На фоне таких очевидных противоречий роман Киселева с Ольгой стал лишь поводом для того, чтобы семейный корабль, уже давший течь, утонул. Да и возник этот роман много позже – не раньше 1828-1829 годов.
Возможно, на первых порах все было не так уж и плохо – не хуже, чем у большинства светских пар - тех, что на виду. Однако «рассеянный» характер супруги, ее постоянное пренебрежение «светскими условностями» со вспышками раздражения, гнева и другими «странностями» (Заблоцкий-Десятовский) становились все более и более очевидными для Киселева. Сдержанному, привыкшему к светскому обхождению и даже к дипломатии, Киселеву все сложнее и сложнее становилось переносить многочисленные пренебрежения этикетом и светскими правилами его тщеславной жены.
Ее понять можно: она же «из Потоцких», гордая полька, наследница именитого рода, очевидно считающая, что российская знать Потоцким обязана лишь за то, что они ее поддержали. Кто знает, как она себя мыслила – возможно, считала, что без ее отца России было не осуществить раздел Польши… Но очевидно, что «странности» и пренебрежение «светскими условностями», о которых в связи с юной графиней все вокруг говорили, это не этикет, а нечто иное: она позволяла себе те высказывания, что позволить себе, будучи женою русского генерала, никак не могла.
Но понять можно и его: он командующий штабом 2-ой армии, много и часто бывающий при Дворе и выполняющий множество поручений Императора, у него много завистников, ждущих первого попавшегося повода того сместить. Семейные разногласия становились неизбежными, тем более что рождение в июне 1822 года сына Владимира не сгладило «странностей» поведения супруги. Александр I благосклонно поздравил счастливых родителей, на что Павел Дмитриевич ответил: «Моя жена убеждена, что пожелания добродетельного человека приносят счастье...», - но счастья это не принесло: материнство сделало Софию еще более неуравновешенной.
Один только эпизод: осенью 1822 года приходит письмо из Берлина, в котором знаменитая теща писала об ухудшении ее здоровья и просила приехать к ней попрощаться любимую Софию с маленьким внуком. Киселев тут же получает отпуск и собирается было ехать в Берлин вместе с семьей, что по тем временам являлось крайне сложной и долгой поездкой, но выходит задержка с паспортом. Тем временем, София Станиславовна не захотела ждать - она бросилась в карету с четырехмесячным малышом на руках и по осенней хляби отправилась одна в Берлин.
Адъютант Киселева, кстати, будущий декабрист, Н.В. Басаргин (1799-1861) вспоминал, что жена его начальника «была олицетворенная доброта, очень умна, веселого, открытого характера, но с тем вместе неимоверно рассеянна и не обращала внимания ни на какие светские условия». И опять речь идет все о тех же светских «условиях» - очевидно, имеется ввиду не то, как София Потоцкая-Киселева держит десертную ложку за столом, а то как она общается с окружающими: дерзко, вызывающе, надменно. Но главное: София и на публике не скрывает своих пропольских взглядов – видимо, этим она намеревалась восстановить поруганную честь ее отца-«предателя». Для этого есть ее собственное, более позднее признание 1831 года, что она вела себя не как подобает «жене русского генерала».
Пожалуй, окончательно все рухнуло в 1824 году, когда внезапно умирает двухлетний сын Киселевых – и с той поры супругу все меньше и меньше удается нивелировать вызывающее поведение жены… Через год Киселёв напишет из Тульчина: «Жена нездорова и пособий врачебных не имеет, а рассеянности ещё менее. Сын мой - общая отрада наша, - нас оставил, и всё здесь напоминает о бывшем благополучии и печаль настоящую». София Станиславовна не могла более иметь детей, то стало настоящим ударом по ее самолюбию.
Киселев оказался прав: остались только «былое благополучие» и «печаль настоящая» - разрыв становился неизбежен. А что до Ольги, оказавшейся после смерти матери в 1822 году у Киселевых на попечении – то та стала только поводом. Скорее всего, роман Киселева с младшей сестрой жены возник более, чем не сразу. Собственно, Ольга появляется в их доме в конце 1822 года, а тон переписки Софии и Павла с дружеского на холодно деловой изменяется только со второй половины 1829 года. Межу этими датами – целых семь лет, полных событий.
Кроме родной сестры, Ольгу взялась опекать и Елизавета Ксаверьевна Воронцова (1792-1880), супруга графа тогдашнего генерал-губернатора Новороссии М.С. Воронцова (1782-1856). Будучи родственницей, Е.К. Воронцова приняла в сестрах живейшее участие и не без ее помощи Ольге срочно подыскали жениха - им стал двоюродный брат Воронцова, генерал Лев Александрович Нарышкин (1785-1846). В 1824 году в Одессе состоялась их свадьба, где молодые и поселились.
Брак Ольги не был счастливым – чрезвычайно красивая и кокетливая супруга мало подходила ленивому и сонливому, хотя и доброму Нарышкину. И Ольга начала заигрывать со многими одесситами. Но – заметьте – не с Киселевым.
Скандальный мемуарист той эпохи, Ф.Ф. Вигель, приехавший в Одессу по делам службы, писал об Ольге Потоцкой-Нарышкиной так: «Еще летом в Одессе я увидел столь известную Ольгу Потоцкую. Красота её была во всем блеске, но в ней не было ничего девственного, трогательного; я подивился, но не восхитился ею. Она была довольно молчалива, не горда, но и невнимательна с теми, к кому не имела нужды, не столько задумчива, как рассеянна, и в самой первой молодости казалась уже вооружённою большою опытностью. Все было разочтено, и стрелы кокетства берегла она для поражения сильных... Что касается до мужа Ольги, Льва Нарышкина, то он вел самую странную жизнь, то есть скучал ею, никуда не ездил, и две трети дня проводил во сне. Она также мало показывалась, но, дабы не отстать от привычки властвовать над властями, в ожидании Воронцова, задумала пленить Палена, и к несчастью, в том успела. Пален пал к ногам Ольги Нарышкиной, умоляя её развестись с мужем и выйти за него, она расхохоталась и указала ему на дверь».
Как видите, Киселева здесь нет, зато есть Воронцов, который и стал любовником Ольги. Сегодня принято считать, что ее единственная дочь, родившаяся в 1829 году – от Воронцова, доказательств тому много: генерал-губернатор Новороссии содержал и свое имение в Алупке, и соседнее имение Нарышкиной в Мисхоре, оплачивал все карточные долги Льва Нарышкина, ну а на его письменном столе в Воронцовском дворце всегда стоял портрет Ольги Нарышкиной с дочерью Софией.
Что же до Киселева, то если он и оказался сразу же влюбленным в прелестную Ольгу, то ничем это не выказывал – то было не в его характере. Его чувство вспыхнуло, скорее всего, ближе к 1828 году – по крайней мере, в 1829 году он сообщил об этом супруге.
С легкой руки советского историка-краеведа Л. Лурье, сегодня Ольгу называют «русской Мессалиной», отечественное пушкиноведение приписывает ей романы буквально со всеми в Одессе, хотя доказать можно ну разве что ее многочисленное кокетство и один единственный роман с Воронцовым. Если бы сие было иным, то тот же скандальный Вигель ни за что бы не упустил возможность об этом написать: тот записывал все скабрезности и все скандалы в высшем обществе, за что в свое время и прославился. Ну а Одессе той поры утаить что-либо было просто невозможно.
Характер же ее связи с мужем старшей сестры неясен до сих пор – просто интрижка или? Да, с его стороны имела место глубокая влюбленность, просуществовавшая до конца ее жизни, но с ее? Вопреки устоявшемуся мнению, представляется, что Ольга, в отличие от своей старшей сестры, была более практична и более сдержанна, чем ей приписывают. Тогда как София – все наоборот. Такое ощущение, что отечественная историография сестер попросту «перепутала».
По словам адъютанта Киселева, того же Басаргина, Ольга отличалась «более положительным характером», чем её старшая сестра, что давало ей много преимуществ. Предположительно, обворожительная и умная, более уравновешенная в своем поведении, она могла очаровать Павла Дмитриевича, которому очевидно не хватало нежности и мягкости.
Другой ее современник, поэт В.И. Туманский писал: «...как мила, как пленительна Ольга! …сколько милой приветливости, притом же сколько ума и сколько скромности. Я ничего не видел очаровательнее её лица в турецкой чалме. В голубом, как туман, прозрачном платье, когда она танцует вальс, без стыда можно встать перед нею на колени. Прибавь к этому необыкновенную живость в речах, взглядах, улыбок…»
Но Киселев - человек долга, а еще он крайне обеспокоен своей честью – иначе тот не может, у него много завистников и крайне непростая служба при Дворе. Одна только дуэль с Модвиновым в 1823 году чуть не стоила ему благосклонности Императора. Под его началом служило множество декабристов – П.И. Пестель, А.П. Юшневский, И.Г. Бурцев, Н.В. Басаргин, С.П. Трубецкой, С.Г. Волконский. Участвуя в 1826-1827 годах в следствии над ними, а вернее покрывая многих из них, он сам чуть было не угодил в подозреваемые и на время все же потерял доверие Николая I.
Ему – не до скандальных романов, способных полностью обрушить его карьеру. Киселев и так за период с 1821 по 1828 годы уже несколько раз объясняется при Высочайшем дворе: сначала за дуэль, затем за то, что не донес вовремя на декабристский заговор. Да и когда ему заводить эти романы? После смерти своего маленького сына он сначала лечит жену на водах, и 1824-1825 года проводит в Париже, затем он и супруга живут в Тульчине, тогда как Нарышкины – в Одессе. В 1828 году начинается первая русско-турецкая война, и Киселев - на театре боевых действий как командующий российскими войсками в Дунайских княжествах. Здесь он отличается в ряде сражений и возвращает себе благосклонность Николая I, утерянную в период следствия над декабристами.
И лишь после военной кампании 1828 года и до нового отбытия Киселева в действующую армию в апреле 1829 года супруги проводят несколько месяцев в Одессе, у Нарышкиных. Однако и это не время для романа: 1829 - это год рождения у Ольги дочери. И только во второй половине 1829 года тон переписки, которую вели Киселёвы, прежде дружественной, резко меняется. Скорее всего, свои чувства к свояченице – если они и были у него ранее - он позволил себе выразить только в 1829 году.
Подозреваем, что причиной послужило резкое ухудшение отношений со своевольной супругой. А точнее - совсем уж пропольские настроения, обострившиеся у Софии в связи с началом русско-турецкой войны. То был период, когда ослабление России в войне способствовало поднятию в Польше антироссийских настроений и надежд на восстановление государственной независимости: по принципу «что плохо врагу, то хорошо нам». Неслучайно поэтому первое серьезное польское восстание против России, которое кстати, София Потоцкая-Киселева поддержала, было поднято сразу же после войны, но подготавливалось ранее.
Это наши догадки – но они очевидны. Тем не менее есть один факт: благодаря заметкам Заблоцкого-Десятовского мы знаем, что София Потоцкая-Киселева, вернувшись в связи с началом войны в 1828 году в Тульчин, сблизилась там с Артуром Потоцким – с тем самым, которого в своё время ей и прочили в мужья. Мемуарист намекает, что у них завязался роман – очевидно, София все более и более тянулась «к своим», также пропольски настроенным, тогда как русский генерал-адъютант, российский командующий и патриот, «своим» ей не был.
Еще один факт: после изменения тона переписки, София в том же 1829 году сразу же уезжает в Париж и отныне супруги живут отдельно. А весной 1831 года Павел Киселев впервые предлагает жене развод как подходящий выход из сложившейся ситуации, при этом продолжая улаживать все финансовые дела супруги и управлять ее имениями.
Дальше – больше: пропольские настроения Софии перерастают в откровенно антироссийские. Возможно, разрыв с мужем и его признание в том, что он любит другую, немало этому способствовали. Но этот разрыв – лишь повод, а не причина, тогда как причина – в ней самой, в ее изначальной пропольской ориентации.
Официальное пушкиноведение об этом молчит, но во время Польского восстания 1830-1831 годов София Станиславовна становится фактически сознательной эмигранткой и со свойственной ей горячностью поощряет своего брата Александра, присоединившегося к восставшим. Более того, она укоряет других братьев и сестёр в равнодушии «к Родине» - иначе говоря, ведет себя не «как жена русского генерала».
Однако развода своему «русскому генералу» она не дает – для этого есть серьезная причина: имущество, оставшееся на территории ненавистной ей России. В 1834 году угроза конфискации становится совсем близкой: выходит указ «Об ограничении пребывания русских подданных за границей», подписанный Николаем I. И мятежная София Потоцкая - фамилию «Киселева» она предпочитает не употреблять за рубежом - вынуждена вернуться в Россию. И только тогда у ее мужа появляется возможность получить развод: он обещает уладить все проблемы с имениями, если она на это согласится.
В ноябре 1834 года они впервые встретились после пяти лет отдельного существования. С большими трудностями Киселёву, вооружившемуся извлечениями из бракоразводных процессов, в том числе, указом о разводе А. Чернышёва и Т. Моравской, удается развод получить. И тем не менее, даже после развода он продолжил управлять имениями уже бывшей жены, а в 1846 году справился наконец-то с долгами Потоцких и, реализовав имущество в деньги, передал их Софии, которая с тех пор живет за пределами России.
За последующее время она только раз приезжала в Россию - в 1845 году и то только с целью ходатайствовать за своего брата Мечислава, отправленного в ссылку. Власти тут же выслали мятежную Киселёву, известную своими антироссийскими выпадами и связью с польскими эмигрантами, в Новгород. Ей было предписано немедленно и навсегда покинуть пределы Российской империи, но тут ее опять выручил добросердечный бывший муж: он добился для Софии Станиславовны разрешения прибыть в столицу и даже побывать при Дворе с целью ходатайства за брата, обвиненного кстати в убийстве своего малолетнего сына и избиении жены...
И тем не менее, она на этом не успокоилась. Вернувшись во Францию после того, как делала поклон в Высочайшем присутствии, Потоцкая с еще большим рвением продолжила свою антироссийскую деятельность. Да так, что будучи назначенным в 1856 году послом во Францию, Киселёв был вынужден вначале отказываться от должности и лично сообщить Александру II, что одна из сложностей для него при таком назначении – это проживание в Париже его супруги, яростной сторонницы возрождения Польши. Он писал брату Николаю о том, как неудобно для него пребывание в столице Франции «Софии с её надменным и иногда отважным характером; я опасаюсь столкновений, которые, при моём официальном положении, могут быть более чем неприятны. После 25 лет разлучения всякое сближение между нами невозможно, и я решительно его не хочу».
И Киселев как в воду смотрел: в 1860 году София Станиславовна собиралась опубликовать памфлет, направленный против российского правительства, тем самым подготавливая новое польское восстание. Киселёв потребовал воздержаться от обнародования этого памфлета и предупредил бывшую жену о том, что произойдет в случае осуществления провокации – он вынужден будет потребовать её высылки из Парижа. Угроза подействовала, манифест опубликован не был, однако впоследствии София Потоцкая активно поддержала польское восстание 1863-1864 года – Киселева от публичного скандала спасло только то, что он уже не был послом во Франции…
Судья: Совсем не романтический образ оказался в реальности у возлюбленной «самого Пушкина». У нас есть вопрос: не могли ли ее антироссийские взгляды быть только местью мужу?
Прокурор: Нет, Ваша честь, не могли. Ибо где месть мужу, а где вынужденная эмиграция с угрозой потери имений в России… Кроме того, София Потоцкая очень много средств и времени тратила на поддержку польского движения за независимость. Ну а ее пропольские взгляды имели место еще в ранней юности, и вполне логично, что со временем они переросли в активную антироссийскую позицию.
Судья: Тогда следующий вопрос: знал ли Пушкин о пропольских взглядах Потоцкой?
Прокурор: Подозреваем, что знал. Если в юности он не придал тому значения, то после 1829 года, особенно после польского восстания 1830-31 года он не мог об этом не слышать – Пушкин живо интересовался политикой.
Нам осталось лишь добавить несколько слов о личной жизни Софии Потоцкой – ибо и тут романтизма не наблюдается.
Мы знаем как минимум о двух ее романах – с Артуром Потоцким, о котором мы уже писали, а также с графом А.Г. Строгановым (1795-1891), с которым она познакомилась в 1835 году в Карлсбаде. После недолгой связи, тянувшейся, пока Строганов жил в Карлсбаде, роман подошел к концу по причине отъезда того в Россию. Получив отказ на просьбу остаться, Потоцкая – что вполне в ее стиле - отправилась было топиться в местную речку Тепль, годную разве что для того, чтобы обмыть колеса кареты, но только замочила подол своего платья.
А потом София поняла – что тоже в ее духе – что жизнь прекрасна и уже на следующее утро весь город видел ее окна завешенными прекрасными турецкими шалями: красной, белой, чёрной и прочими по числу окошек. «В знойные дни она раздевалась донага и прохаживалась по комнатам, и тогда окна не завешивались. Впрочем, жила она на втором этаже и видеть её можно было только в подзорную трубу с другой стороны набережной» - писал в своих «Записках сенатора» К.И. Фишер (1805-1880). Иначе говоря, она позволяла себе многое, в том числе и карточные игры.
Она пристрастилась к карточным играм в 1840-х годах– азартная натура и в возрасте давала о себе знать, а проданные усилиями ее бывшего мужа российские имения принесли большие деньги и графиня стала безудержно предаваться карточным играм. В 1840 году в Бад-Хомбурге было открыто казино, которое и стало её еще одной настоящей страстью - наряду с польским движением.
В свой первый приезд на этот курорт София Станиславовна распорядилась построить там целых четыре дома и позднее улица, на которой они были построены, даже получила название: «Kissilewstrasse». И на протяжении почти тридцати лет графиня регулярно играла тут в казино. Только его закрытие в 1872 году вынудило престарелую графиню перестать посещать Бад-Хомбург…
Но и дома она предавалась своей страсти: с 1850-х годов Потоцкая держала пропольский салон в Париже, где, по воспоминаниям современников, помимо политических разговоров, изо дня в день велась крупная карточная игра, нередко затягивающаяся на всю ночь – все как когда-то у ее матери в Тульчине. Так кто же пошел в мать: София или Ольга?
На старости лет графиню, немощную и не способную самостоятельно передвигаться подвозил к карточному столу уже слуга, и она играла за ним весь день. Вот она - «Пиковая дама», поговаривали о ней современники и ждали подобной, что у Пушкина, развязки. Однако Потоцкая скончалась мирно в возрасте семидесяти четырёх лет. Это произошло после очередной карточной игры в ее парижском салоне 2 января 1875 года. Очевидно, в полном одиночестве.
У Киселева и Ольги Нарышкиной иные судьбы, и хотя отечественная историография и пушкиноведение их откровенно не любит, и это совершенно другие судьбы. О их личностях можно спорить, так или иначе трактовать те или иные факты их биографии, то при более детальном знакомстве с ними становится очевидной их большая целостность, что ли. И это не вопрос судьбы – это вопрос личного выбора человека.
София Потоцкая-Киселева, возможно, была родовита и именита, прожила яркую и насыщенную жизнь. В ее жизни была выдумка – всемирно известная ныне «Бахчисарайская легенда». Однако очевидно, что она не была нигде до конца «своей»: ни среди польской шляхты, антироссийски настроенной, ни среды российской знати, только за первые 60 лет 19 века вынужденной дважды браться за оружие в борьбе с польскими повстанцами.
Также ни Франция, ни Россия не стали для нее родными, ну а в Польше графиня, несмотря на все свои усилия, все равно как была, и оставалась дочерью национального предателя. Точно также и для своего мужа «своей» она так и не стала. Она «своя среди чужих, чужая среди своих» - и это опять-таки не вопрос судьбы, а вопрос ее личного выбора.
Очевидно, что Пушкин сожалел о данном ей слове опубликовать ее выдумку, «Бахчисарайский фонтан». Как, впрочем и о своей былой увлеченности мятежной графиней – Пушкин был патриотом.
Ольга же Нарышкина провела рядом с мужем всю его жизнь. В 1838 году Лев Нарышкин заболел, и она с девятилетней дочкой отправилась лечить его зарубеж. Спустя 8 лет Лев Нарышкин скончался в Неаполе, и Ольга, похоронив мужа в Санкт-Петербурге, стала жить у дочери в Крыму. Чуть позже, в 1850-х годах, она переехала в Париж, где в октябре 1861 года и умерла, успев до этого проститься с Киселевым.
По словам Заблоцкого-Десятовского: «Граф Киселёв был очень опечален кончиной Ольги Станиславовны Нарышкиной, с которой он был в самых дружеских отношениях около 40 лет. Когда она приехала из Гейдельберга в Париж, Павел Дмитриевич посещал её каждый день. Он был у неё за час до её кончины, и последние обращенные к нему слова её «Прощай, всё кончено» - долго не могли изгладиться из его памяти. Кончина эта очень расстроила графа».
Современники утверждали, что после смерти Ольги Павел Дмитриевич сделался замкнутым человеком. Отойдя от дел, последние годы он жил в Париже, а во время франко-прусской войны - на швейцарской ривьере, в Уши. В Париж он возвратился в октябре 1871 года, где и умер 14 ноября 1872 года. Известно, что на отпевание Павла Дмитриевича в православной церкви в Париже собралась вся русская колония. Согласно завещанию Киселёва, он был похоронен в Донском монастыре в Москве.
Судья: Каждый выбирает, чем жить и как жить. Как ни странно, но та, которую романтизируют как возлюбленную Пушкина, оказалась в итоге больше похожей не на Татьяну Ларину, а на пушкинскую старуху из «Пиковой дамы», причем антироссийски настроенную. И, напротив, та, которую окрестили «русской Мессалиной», несмотря на все свои любовные похождения, ухаживала за мужем до последнего, а потом помогала своей единственной дочери – не изменяя при этом своей реальной родине, России.
Прокурор: Верно, а тот, кого окрестили изменщиком, вошел в российскую историю как один из выдающихся государственных деятелей…
Даже те, кто не особенно любил Киселёва, признавали, что тот безупречен в отношениях со своими подчинёнными и людьми. Даже не жалующий его Пушкин летом 1834 года записал: «Много говорили об его [Киселёва] правлении в Валахии. Он, может, самый замечательный из наших государственных людей, не исключая Ермолова, великого шарлатана».
Историк и Великий князь Николай Михайлович отмечал честность Киселёва и его заботу о подчинённых, что редко встречалось в бюрократической среде, и отдавал должное киселёвской энергии и взвешенности его поступков. Советский историк П.А. Зайончковский (1904-1983) выделял его как «единственного представителя «партии прогресса»» из приближённых Николая I. Ну а еще раньше В.О. Ключевский писал: «Удача устройства крестьян казённых должна была подготовить успех освобождения и крепостных крестьян. Для такого важного дела призван был администратор, которого я не боюсь назвать лучшим администратором того времени, принадлежащим к числу лучших государственных людей нашего века. Это был Киселёв…»
Кто сказал, что история слепа?!
Судья: Итак, господин Прокурор, что мы имеем в итоге?
Прокурор: Прежде всего, мы можем со всей очевидностью констатировать, что созданный отечественной историографией и официальным пушкиноведением романтический образ Софии Потоцкой-Киселевой не соответствует действительности.
Создается впечатление, что согласно официальной «версии» Пушкина, его дамы сердца могли иметь «непростую судьбу», но обязаны были быть красивыми, умными и всячески достойными любви великого поэта… В случае с Потоцкой-Киселевой налицо откровенная историческая натяжка, в данном случае, пушкинского окружения на созданный пушкинистами почти идеальный образ нашего поэтического «все».
Именно в силу этого мы сегодня не знаем о пропольских, точнее, антироссийских взглядах Софии Потоцкой-Киселевой, за что она была впоследствии выслана из России: о ее поддержке польских восстаний против России; о том, сколько проблем она принесла своими публичными антироссийскими выходками Павлу Киселеву в сложный для России период, когда тот, будучи послом в Париже, пытался смягчить последствия проигрыша Россией в войне 1853-1856 годов. Точно также сегодня не на слуху реальная мотивировка создания ею «Бахчисарайской легенды».
Что касается существа нашего дела, то «Бахчисарайский фейк» действительно был выдуман ею в целях обеления ее рода, честь которого к моменту создания ее «Бахчисарайской легенды» самым серьезным образом пострадала по причине поведения как ее матери, так и ее отца, а также целого ряда последующих за этим скандалов.
Напрямую «Бахчисарайский фейк» был направлен на прославление образа женщин из рода Потоцких, но косвенно, через них, на обеление своего отца, во имя «прекрасной дамы» предавшего свою родину и ставшего к этому временем польским национальным символом предательства. И это факт. К самому же Бахчисарайскому фонтану это, как вы понимаете, не имеет никакого отношения.
Судья: Что вы можете сказать о самом Фонтане, что находится на территории Ханского дворца в Бахчисарае, как об архитектурном сооружении и о его подлинной символике?
Прокурор: Ваша честь, это архитектурное сооружение имеет глубокую религиозную символику, берущую свои корни в учении Каббалы, а также в Суфийском учении.
Итак: БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН КАК ДРЕВНЕЙШИЙ РЕЛИГИОЗНЫЙ СИМВОЛ.
Продолжение в ЧАСТИ 3 – следует.