или Как Василий искал потерянный фильм
*Новелла из цикла «Семь расследований Базилевса»*
*Посвящается всем, кто когда-либо пытался перемотать прошлое и случайно ускорился до XVI века.*
Глава первая, в которой Артист находит плёнку, а бункер пахнет несбывшимися надеждами
Артист шёл от Чистых прудов по Маросейке в сторону Китай-города. Осенний ветер гнал по мостовой обёртки от мороженого и чьи-то забытые надежды. Он бормотал под нос монолог Гамлета («Быть или не быть — вот в чём вопрос»), потому что в театре давали Шекспира, а у него никак не получалась интонация усталого принца. На углу Маросейки и Лубянского проезда нога его нащупала что-то скользкое, потом — пустоту, и он провалился сквозь ржавую решётку, которая явно не видела сварщика со времён перестройки.
Приземление вышло мягким — прямо на груду старых театральных афиш, поверх которых лежал ящик с киноплёнкой. Ящик был дощатый, с облезлой фанерной крышкой. На крышке красовалась надпись, сделанная фиолетовыми чернилами, выцветшими до бледно-сиреневого: «Осторожно, целлулоид. Не кантовать. Не смотреть без жареных семечек». Последнее было приписано карандашом – явно позже, кем-то, кто понимал в кино больше, чем в технике безопасности.
Заброшенный бункер под «Китай-городом», куда он провалился, встречал непрошеного гостя запахом, который нельзя спутать ни с чем другим: сырость, смешанная с прелой бумагой, мазутом и чем-то сладковато-приторным – будто здесь когда-то разлили лимонад, а потом забыли, зачем вообще приносили сладкое в такое гиблое место. Каменные стены покрывала липкая испарина, а с потолка, с закопчённых вентиляционных труб, равномерно капало, и капли падали в ржавую лужу с таким звуком, будто кто-то очень старый и очень уставший отсчитывал секунды до конца света.
— Василий, — сказал Артист в трубку, откашливаясь от пыли, — у меня тут такое… Кажется, я нашёл кинотеатр, который не показывали даже в программе «В мире животных».
Василий пришёл через час. И не один. Ворона сидела у него на плече, расправив крылья ровно настолько, чтобы не задевать за косяки, и вертела голову. Её глаз-бусинка сверкал в луче фонарика, который Василий держал в зубах – технически он был в куртке, но куртка была расстёгнута, а фонарик светил прямо в потолок, выхватывая из тьмы бетонные своды.
— Бункер, говоришь? — прокаркала Ворона, оглядываясь. – А я думала, здесь архив Мосгорсправки. Ошибочка вышла. Здесь и стены-то плачут.
Она была права. Стены действительно плакали – по ним стекали мутные разводы, и на ощупь они были липкими, как клей.
Внутри, за массивной, обитой войлоком дверью (войлок прогнил, и из него торчали пучки свалявшейся ваты), обнаружился самый настоящий кинозал. Ряды кресел – когда-то бархатных, а теперь – облезлых, с вылезшими пружинами, которые жалобно скрипели, даже если на них никто не садился. Экран – в пятнах, с дырой в левом углу, но ещё целый. Проекционная будка – зарешечённая, в которой на столе, покрытом слоем пыли, стоял агрегат, похожий на динозавра: две бобины, объектив, ручка перемотки и резиновый ремень, который, казалось, вот-вот лопнет.
— Это же «Украина», — произнёс Артист с благоговением, поглаживая корпус. – Модель 1957 года. Говорят, такие в каждом районном ДК стояли. И на них смотрели «Кавказскую пленницу».
— И «Весёлых ребят», — добавила Ворона. — Жаль, только не при жизни тех, кто здесь сидел.
Артист уже подключил проектор к переноске – старой, с советской вилкой, способной выдержать даже ядерный взрыв, потому что толще металла не было ничего, кроме брони танка Т-34. Щёлкнул тумблер. Лампочка внутри зажглась, ожила, загудела.
— Давайте посмотрим, — предложил он, вставляя бобину.
— Погоди, — остановил его Василий. Он принюхался – по-собачьи, втягивая ноздрями воздух, который в бункере был густым, как кисель. – Пахнет порохом. И сиренью. Это странно.
— Пахнет старым кино, — изрекла Ворона, перелетая на спинку ближайшего кресла. — Дореволюционным. Или послереволюционным. Или тем, которое в 1812-м снимали на плёнку, которой ещё не изобрели. А я вспомнида – этот бункер в войну использовали для монтажа хроник.
Она понизила голос до шёпота, от которого пыль на полу закрутилась маленькими вихрями:
— Здесь резали плёнку, склеивали, перезаписывали. Монтёры курили, пили чай из гранёных стаканов и пересказывали друг другу городские сплетни. Плёнка запомнила всё – не только картинку, но и страхи, и надежды тех, кто с ней работал. И запах их папирос.
— И сирень? — удивился Василий.
— Сирень, — подтвердила Ворона, — росла в палисаднике у входа. Её срезали девушки-катушечницы. Чтобы пахло. Чтобы не так страшно было резать кадры с фронта.
Артист включил проектор. Первая бобина медленно пришла в движение, и на экран, покрытый пятнами, легла картинка: чёрно-белая, рябая, но живая.
---
Глава вторая, в которой плёнка показывает не то, что все ожидали
Сначала шли обычные хроникальные кадры: Москва 1930-х, трамваи, звенящие на поворотах, люди в кепках и драповых пальто, очередь за хлебом. Ворона подалась вперёд – не от увлечения, а потому что на сиденье кресла, куда она опустилась, торчала пружина.
Потом картинка мигнула.
Изображение поплыло, замелькали помехи, и вместо трамваев на экране возникли… Кремлёвские стены. Но не красные кирпичные, а белокаменные, какие были при Дмитрии Донском. По стенам ходили дозорные в островерхих шлемах.
— Это же XIV век, — прошептал Артист, и голос его прозвучал в пустом зале как эхо в колодце.
— Не может быть, — сказала Ворона, но клюв у неё приоткрылся от изумления.
— Может, — возразил Василий. Он опустился на колени у самого экрана, втянул носом воздух. – Я чувствую запах. Дёготь, овчина, конский пот. И ещё… будто мёд.
— Мёд? — переспросил Артист.
— Мёд, — твёрдо ответил Василий. — Липовый. И свежевыпеченный хлеб. Это обеденная пора.
Плёнка показывала дальше. Вот Екатерина II в сопровождении Григория Потёмкина (оба в шубах, хотя на дворе – лето, а у Екатерины, к тому же, на лице – выражение августейшей скуки) прогуливаются по набережной. Вот Наполеон на Поклонной горе – смотрит на Москву, которая дымится и обмахивается треуголкой, а на лице у него не триумф, а растерянность.
И в тот же миг в бункере стало жарко.
Не просто теплее – жарко, как в бане, когда поддают пару. Ворона взметнулась с кресла и заорала:
— Выключи! У меня перья сейчас сворачиваться начнут! Я же не гусь, чтобы из меня делали перину!
Но Артист не успел. Плёнка зациклилась, кадр московского пожара 1812 года повис на экране, дрожа, как марево. А из стен… полезли тени.
Не просто тени – фигуры. Полупрозрачные, но отчётливые. Люди в мундирах, в сюртуках, в длинных шинелях. У одного на поясе болталась сабля, у другого – полевой телефон. Третья тень, женская, с подносом, на котором угадывались очертания стаканов. Все они двигались, словно в немом кино, и не замечали живых.
Одна тень попыталась сесть в бархатное кресло, стоявшее у стены, и тут же провалилась сквозь него, потому что кресло было материальным, а тень – нет. Но кресло после этого жалобно скрипнуло.
— Это архив, — сказал Василий, вытирая пот со лба. — Архив места. Плёнка записала не фильм, а память этого бункера. Всё, что здесь когда-то происходило – и рядом тоже.
— А где Грей? — спросил Артист, пятясь от экрана, на котором начинала плавиться картинка очередной исторической эпохи. – Он бы здесь пригодился. Он время чувствует, как мы – запах пирожков.
— Грей уже в курсе, — ответила Оса. Она выступила из тени, где стояла всё это время, подпирая стену – с тихой, вечной усталостью на лице, но без паники. – Он почувствовал разлом времени и будет с минуты на минуту.
И действительно. Из стены, прямо из бетона, бесшумно выступил человек в сером плаще, с тусклым, но цепким взглядом, и со старым компасом в руке. Компас дрожал – стрелка билась, указывая то на экран, то на бобину, то на потолок, где на проводах висела летучая мышь, которая проснулась от шума и теперь укоризненно смотрела на всю компанию.
— Это место опасно, — сказал Грей без предисловий. – Плёнка записала не только образы, но и трещины во времени. Если пытаться вырывать кадры – можно провалиться куда-нибудь в XVI век.
— Или хуже, — вставила Ворона.
— Хуже – это куда? — поинтересовался Артист.
— Во двор к Ивану Грозному, — мрачно пошутил Грей. – Причём не на приём, а на опричный разгул. Там, знаете ли, без шампанского.
И в этот самый момент, будто по заказу драматурга, дверь бункера распахнулась с грохотом, от которого с полок посыпались какие-то железки, а летучая мышь, наконец, решила, что с неё хватит, и улетела.
### Глава третья, в которой появляется некромант, пахнущий ладаном и старой бумагой
На пороге стояли двое.
Первый – высокий, худой, бледный, в длинном чёрном пальто, которое было расстёгнуто . Пальто, судя по воротнику, было сшито явно не в московском ателье: слишком тонкое сукно, слишком острые лацканы. Из-под пальто выглядывал жилет из серебристой парчи, а на жилете – старинные карманные часы на цепочке, которые почему-то шли в обратную сторону.
Лицо некроманта тоже внушало подозрения: очень белое, словно он никогда не загорал и вообще редко выходил на свет. Глаза – глубоко посаженные, с длинными ресницами, которые придавали ему болезненный, но эффектный вид. Губы тронула снисходительная усмешка.
Второй – маленький, юркий, с моноблоком-«мыльницей» и блокнотом, в котором он что-то строчил даже на ходу. Типичный репортёр из жёлтой газеты, где главная новость – «в Москве выпал снег, и никто не удивился». На шее у него болтался бейдж с надписью «Свой в доску», но редакция была не указана.
— Это здесь, — сказал маленький, тыча пальцем в проектор. – Плёнка, которая показывает прошлое. Я нашёл её по наводке домовых. Они говорят, это целлулоидная «машина времени».
Бледный кивнул. Он подошёл к Артисту, бесцеремонно отодвинул его плечом и уставился на экран, на котором в этот момент какой-то стрелец безуспешно пытался зажечь лучину (спичек ещё не изобрели).
— Коллекционер? — спросил Василий, принюхиваясь. От бледного пахло ладаном, старыми библиотечными стеллажами и чем-то сладковато-гнилостным – тем особенным запахом, который бывает только у вещей, пролежавших в забвении слишком долго.
— Некромант, — поправил тот, не оборачиваясь. – Я собираю не просто фильмы, а живые моменты прошлого. Каждый кадр – готовый сувенир. Не надо грима, не надо декораций. Отмотал – и вуаля.
— И кому это нужно? — спросил Василий.
— О, у меня есть клиент, — некромант наконец повернулся и окинул компанию заинтересованным взглядом. – Коллекционер исторических анекдотов. Он заплатит огромные деньги за плёнку, где Наполеон говорит: «Москва не резиновая».
— Этого не было, — сухо заметил Артист.
— А вы мне кадр покажите – увидим.
— Это разрушит ткань времени, — сказала Оса, выступая вперёд. – Если вы начнёте вырывать кадры, время здесь схлопнется. Буквально – как консервная банка. Вместе с «Китай-городом» и всей этой туристической тропой.
— Красивая теория, — усмехнулся некромант. И, достав из кармана надушенный платок, аккуратно вытер пальцы, хотя они были идеально чисты. – Но у меня есть покупатели. А у вас – только мораль.
Он протянул руку к проектору, и в этот момент Грей поднял компас.
— Предупреждаю: если вы прикоснётесь к плёнке без подготовки, она перемотается на случайную дату. И вы можете оказаться не в зале, а в кадре.
— Это угроза?
— Это инструкция по технике безопасности.
Некромант на секунду замер – его бледное лицо стало ещё бледнее. Но потом он улыбнулся – той самой холодной улыбкой, которая предназначена для тех, кто уже давно ничего не боится.
— Сделка, — сказал он. – Вы показываете мне нужный момент. Я не трогаю плёнку. И даже заплачу.
— Сколько? — спросила Ворона, мгновенно вычислив, что на эти деньги можно купить пару килограммов жареных семечек и новую салфетку для карниза.
— Пять тысяч… вечности? — некромант явно импровизировал, и в его голосе появились нотки фальши.
Василий, который всё это время молча обнюхивал край плёнки, выпрямился и сказал:
— Запах пороха усиливается. Чем дальше в прошлое, тем злее запах. В XVI веке он похож на пепел и кровь.
— Не пугайте, — отмахнулся некромант. – Просто покажите мне кадр. Один. Тот, где французский император шутит.
Оса и Грей переглянулись. Артист, который уже успел засунуть руку в банку с выцветшими афишами и вытащить оттуда рекламный проспект фильма «Чапаев», пожал плечами.
— А давайте, — сказал он. – Прокрутим немного назад. Не вырывая, просто посмотрим.
---
### Глава четвёртая, в которой прошлое перематывают, а некромант оказывается там, куда не собирался
Артист медленно повернул ручку перемотки.
На экране замелькали века – со скоростью, от которой у Вороны зарябило в глазах. Вот 1917-й, вот 1905-й, вот Крымская война – лошади, пушки, дым. Василий нюхал воздух и комментировал хриплым, но точным голосом:
— Запах дыма… Мазут… А теперь – яблоки. Антоновка. Конец XIX века.
— Учительнице яблоки носили? — спросила Ворона.
— Нет, — ответил Василий. – Это из сада, который потом вырубят под строительство доходного дома.
Некромант нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Его кожаные туфли – ручной работы, явно не московские – издавали приятный скрип, но владельцу было не до эстетики.
— Быстрее!
Грей поднял руку:
— Не торопитесь. На скорости плёнка нагревается. Если она перегреется – начнёт плавиться. А тогда…
Он не договорил. Некромант, не дожидаясь разрешения, шагнул к проектору и рванул ручку перемотки на себя.
Киноаппарат загудел – высоко, пронзительно, как заводная игрушка, у которой кончился завод. Из проектора посыпались искры, пахнущие озоном и жжёной изоляцией. На экране мелькнула надпись «Романовы. Царствование…» и тут же смазалась – до того, что можно было разобрать только букву «Р».
Василий закричал:
— Запах крови! Серы! И…
— И что? — спросила Ворона, спрятавшись за спинку кресла.
— И русская печь. Кажется, там топят баню. По-чёрному.
На экране изображение остановилось. Посреди палаты на массивном, крытом алым бархатом кресле сидел человек.
Невысокий, плечистый, с длинной седой бородой, одетый в парчовый кафтан. В руках – посох. Глаза – маленькие, цепкие, которые, казалось, видели сквозь экран и даже сквозь годы.
— Иван Грозный, — прошептала Оса. – Судя по всему, время опричнины. 1570-й или около того.
Некромант замер. Его бледное лицо окончательно потеряло остатки цвета и стало напоминать пергамент, на котором пытались написать любовное письмо, но передумали.
А потом царь на экране медленно повернул голову и посмотрел прямо на некроманта.
— Ты, — сказал Иван Грозный, и голос его был низким, рокочущим, как камнепад. – Зачем моё время тревожишь?
— Я… я не… — начал некромант.
— Знаю, — перебил его царь. – Торгуешь прошлым. Думаешь, оно твоё? – Он усмехнулся, и усмешка его была страшнее любого крика. Иван Грозный поднял посох, и из экрана потянулись щупальца – сотканные из тени, копоти и царского гнева. – Иди сюда. Поговорим. У меня для тебя тоже есть один сувенир. Бесплатный.
Щупальца обхватили некроманта за пояс и поволокли к экрану. Его руки, его ноги, его дорогой костюм – всё исчезало.
Репортёр, маленький и юркий, в ужасе отскочил к стене.
— Не надо! — закричал некромант. – У меня клиент! Он заплатит любые деньги!
Царь на экране прищурился.
— Клиент, говоришь? Передай ему: Москва не резиновая. И не продаётся. Даже на сувениры.
И некромант исчез. Сначала растворились его ноги, потом туловище, потом голова. На экране осталось только кресло, пустое кресло, на котором минуту назад сидел самодержец всея Руси. А рядом – два опричника в чёрных кафтанах, которые о чём-то перешёптывались, показывая на место, где только что стоял незваный гость.
— Что они говорят? — спросил Артист, прислушиваясь.
— Обсуждают нового холопа, — перевела Ворона. — Кажется, наш некромант теперь на побегушках. Скорее всего, будет дворецким. Или тем, кого сажают в подвал кормить крыс.
Тишина в бункере держалась недолго. Экран, на котором только что полыхало царское величие, погас, но не совсем – на нём осталось мерцание, похожее на старый кинескоп после выключения. А потом из динамиков проектора раздался голос. Низкий, насмешливый и какой-то… знакомый. Для тех, кто смотрел советское кино по телевизору в новогоднюю ночь.
— Ну что, холопы, — произнёс Иван Грозный, но голос его теперь звучал не из XVI века, а откуда-то из 1973-го, пополам с 1920-ми, – вы думали, я там, в своей опричнине, ничего не знаю про вашу Москву? Я там был. И не раз.
— В смысле – были? — спросил Артист.
— Исторически, — перебил его царь, — я там, где меня захотят киношники. Был я в Москве тридцатых годов. У Булгакова. Там, правда, меня в «Беге» не показывали, зато в «Иване Васильевиче»… Вы этот фильм смотрели? Гайдай снимал. Я там квантовый скачок изобретал, с Шуриком и жуликом Милославским. Весёлое было время. Жаль, что Шурик потом в Соловец уехал, в какой-то институт. Но это уже другая история.
— Так вы… настоящий? — удивилась Ворона.
— Настоящий — ненастоящий, — царь рассмеялся — тем самым смехом, который помнили все, кто хоть раз видел «Иван Васильевич меняет профессию». — Какая разница? Я везде, где меня вспоминают. И в летописях, и в кино. А тут вы мне сувениры предлагаете. Москву не резиновую вспомнили. А то я не знаю, что это шутка из 1990-х. У вас тогда даже анекдоты были невесёлые.
— Откуда вы знаете? — спросил Василий, понижая голос.
— А я, батенька, теперь и в двадцать первый век заглядывал, — голос царя стал мечтательным. – Гайдай мне портал открыл, пока операторы кофе пили. Я там, знаете, в переходе на Маяковской стоял, молодёжь слушал. «Москва не резиновая» — это вы про цены на жильё? Или про трафик? А ну объясните.
— Про… и про то, и про другое, — осмелился ответить Артист.
— Ах вы, резиновые мои, — Иван Грозный вздохнул, и экран замерцал в последний раз. – Ладно, возвращаюсь я к своим опричникам. А этого… коллекционера… я у себя оставлю. Пущай историю учит. У нас тут, знаете, экзамены строгие. И семечки жареные не подают.
Изображение на экране погасло окончательно. Плёнка остановилась. В бункере запахло старым кино, смешанным с дымком костра – будто кто-то совсем рядом жарил семечки на сковородке.
— Он что, серьёзно? — спросила Ворона, когда тишина стала нормальной, не магической.
— А что ему оставалось? — пожал плечами Грей. – Он царь. Может себе позволить быть в курсе советской киноклассики.
— А некромант?
— Некромант будет теперь вместо скомороха. Или вместо шута. Грозный любит умных людей. С ними интереснее.
Василий почесал затылок. Потом достал из кармана горсть жареных семечек (запас на всякий случай) и предложил Вороне.
— На, подкрепись. А то нервы.
— Точно, — каркнула Ворона, беря семечку. – А то я уж подумала, что это у меня глюк от старой плёнки. А оказывается, Иван Васильевич в курсе всех наших дел. И Гайдая смотрел, и Булгакова читал. И про «Москву не резиновую» знает. Надо ж было так вляпаться.
Репортёр, всё это время сидевший на корточках за креслом, вдруг вскочил и заорал:
— Я всё записал! У меня будет сенсация!
Он выбежал из бункера, споткнулся о порог, уронил блокнот, подхватил его и скрылся в темноте коридора. Только цоканье каблуков ещё несколько секунд отдавалось в бетонных сводах.
— Куда он? — спросил Василий.
— Писать книгу «Как я путешествовал во времени», — предположила Ворона, поправляя перо. – Её примут за фантастику. Он умрёт в безвестности и нищете. Но будет счастлив. Потому что в газетах напечатают его портрет и подпись: «Сумасшедший репортёр утверждает, что видел Грозного».
Грей посмотрел на компас. Стрелка наконец успокоилась и показывала на север.
— Некромант теперь там, — сказал он. – В XVI веке. Иван Грозный, кажется, хочет выяснить, почём нынче опричнина. И почему у нас билеты в Большой театр дороже, чем содержание целого полка.
— А что с плёнкой? — спросил Артист, косясь на остывающий проектор.
— Плёнка перегрелась, — ответила Оса, осторожно трогая бобину. – Часть кадров стёрлась. Но основные – остались. Мы должны её изъять.
— И куда?
— Туда же, куда и все опасные артефакты. В хранилище на станции «Спортивная». Под присмотр Грея.
— И никаких сеансов?
— Никаких, — твёрдо сказала Оса. – История не киноплёнка. Её нельзя перематывать без последствий.
---
Глава пятая, в которой плёнка уезжает, а Артист требует режиссёрскую версию
Плёнку упаковали в ту самую банку, в которой она лежала. Грей взял её под мышку и направился к служебному тоннелю. Артист вздохнул с такой горечью, будто прощался с несостоявшимся триумфом.
— А мне так хотелось увидеть режиссёрскую версию Куликовской битвы, — сказал он. – Говорят, там Пересвет перед поединком долго не мог найти свою кольчугу.
— Увидишь, — утешила его Ворона. – Когда сам станешь историей.
— Это угроза?
— Это некролог.
Грей исчез в темноте. Оса – за ним. Артист потоптался на пороге, почесал затылок и тоже ушёл – навстречу свежему воздуху, который в бункере не пах ничем, кроме вековой пыли.
Василий сидел на лавочке у Чистых прудов, пил чай из помятой алюминиевой кружки, которую носил с собой в кармане куртки, и слушал, как Ворона, устроившаяся на спинке, комментирует происходящее.
— И что мы имеем? — говорила она, чистя клюв. – Некромант – в XVI веке, опричники ему, наверное, уже устроили экскурсию по Москве. Репортёр пишет мемуары. Плёнка в хранилище. А мы – без жареных семечек, зато с моралью.
— С какой моралью? — спросил Василий, отхлёбывая чай.
Чай был мятным – он заварил его в термосе ещё утром, и теперь термос грел колени.
— А с такой, — ответила Ворона, — прошлое не продаётся. И не покупается. И даже если очень хочется увидеть, как Наполеон говорит «Москва не резиновая», не надо перематывать плёнку. А то можно оказаться там, где вместо резины – плаха.
Василий кивнул, отхлебнул ещё, посмотрел на пруд, в котором отражались первые фонари, и сказал:
— А мне всё равно интересно, что там, на режиссёрской версии. Может, там Иван Грозный не «Опричнина», а «Скатертью дорога» сказал.
— Доживём – узнаем, — каркнула Ворона. – Или не доживём. Но в любом случае – не перематывай.
И они замолчали, слушая, как где-то внизу, под землёй, старый проектор крутит плёнку, показывая пустому залу жизнь, которой уже нет, но которую почему-то хочется пересматривать снова и снова. Если не трогать плёнку руками. И не пытаться вырезать кадры с Наполеоном. Потому что история, как хорошее кино, требует зрителя, а не редактора.
*Конец*
**P.S.** Говорят, иногда в бункере под «Китай-городом» по ночам зажигается свет. И кто-то сидит в бархатном кресле (том самом, с пружиной) и смотрит кино. А если прислушаться, можно услышать, как Артист спорит с тенью актёра немого кино о том, кто лучше: Чарли Чаплин или наш Юрий Никулин. Никулин, кстати, всегда выигрывает. Даже в тенях.
Но плёнку не трогайте. И в XVI век не ходите. Там сейчас некромант криптовалюту майнит – на костях, потому что видеокарты у опричников конфисковали. Опричники уже устали выключать рубильники.
Пусть стоит. Кино. Вечное. Как Москва. Которая, как известно, не резиновая. И не продаётся. Даже на аукционе.
---
**📌 Если вам понравилась эта история (а я знаю, что понравилась), подписывайтесь на канал «OscarGrey» в Дзене. Там вас ждут новые расследования Василия, комментарии Вороны, старые московские тайны и много жареных семечек. А следующая новелла будет про электросчётчик, который требует оплатить пять лет жизни. Спойлер: Василий снова всех спасёт, но не без моей помощи.**
**➡️ Подписаться: https://dzen.ru/oscargrey
все расследования Базилевса