ЗАПАХ ПАДАЛИ И ЗАПАХ НАЖИВЫ

24 мая24 мая

1 мин

Вы только вдумайтесь в эту грязь. Человек еще теплый. Буквально. Тело еще не остыло, душа мечется где-то под потолком реанимации или душной квартиры, а «близкие» уже включают калькулятор в голове. Это какой-то звериный оскал капитализма в отдельно взятой хрущевке. Первый день. Еще не выбрали гроб, еще не заказали венки, еще слезы не высохли (если они вообще были), а в головах уже шуршат тараканы: «А кому достанется сервант? А кто пропишется в квартиру? А где лежат сбережения?» Им плевать на тело. Труп еще не закопали, а они уже роются в его шкафах. Они ищут заначки, перебирают документы, снимают копии с ключей. Это не траур, это мародерство. Самое гнусное, что только можно представить. Второй день. Гроб стоит в зале. Цветы, венки, притворные скорбные лица. А между шепотками «Каким он был хорошим» уже проскакивают нотки металла: «Вообще-то, папа обещал машину мне», «А твоя жена вообще никто в этой семье, пусть не лезет». Это театр абсурда, где главную роль играет жадность. Третий де

Это какой-то звериный оскал капитализма в отдельно взятой хрущевке. Первый день. Еще не выбрали гроб, еще не заказали венки, еще слезы не высохли (если они вообще были), а в головах уже шуршат тараканы: «А кому достанется сервант? А кто пропишется в квартиру? А где лежат сбережения?»

Им плевать на тело. Труп еще не закопали, а они уже роются в его шкафах. Они ищут заначки, перебирают документы, снимают копии с ключей. Это не траур, это мародерство. Самое гнусное, что только можно представить.

Второй день. Гроб стоит в зале. Цветы, венки, притворные скорбные лица. А между шепотками «Каким он был хорошим» уже проскакивают нотки металла: «Вообще-то, папа обещал машину мне», «А твоя жена вообще никто в этой семье, пусть не лезет». Это театр абсурда, где главную роль играет жадность.

Третий день. Земля сыплется на крышку гроба. Звук — глухой и страшный. И в такт этому стуку, прямо на кладбище, у свежей могилы, начинается грызня. Ругань, истерики, дележка. Еще поминальный обед не съели, еще водка не выветрилась, а родственнички уже готовы вцепиться друг другу в глотки из-за какой-то паршивой дачи или старого мотоцикла.

До чего же мы оскотинились. Мы перестали быть людьми. Мы превратились в стаю гиен, которые ждут, когда льву перекусят глотку, чтобы урвать свой кусок падали. И самое дерьмовое, что падалью становятся не вещи, падалью становятся их души.

Тошнит. От этого лицемерия, от этих трясущихся рук, которые тянутся к чужому добру, пока покойник еще не обрел покой. Смотреть на это — значит, видеть самое дно человеческой натуры. И знаете, что? Иногда лучше не присутствовать на этом балагане. Пусть эти крысы грызутся без свидетелей.

Смерть — это лакмусовая бумажка. И в 90% случаев она проявляет не скорбь, а гниль. Мы просто скоты, прикрывающиеся скорбью, чтобы легализовать свою алчность.

Такие дела. Мерзко. Грязно. Но честно.