Свинцовое небо над западным пограничьем давило на плечи, словно физический груз, сотканный из вековой усталости. Брат-капитан Игнациус сидел в седле своего закованного в сталь боевого коня, мерно покачиваясь в такт тяжелым шагам животного. Грязь под копытами хлюпала с отвратительным, чавкающим звуком — единственным звуком, нарушавшим мёртвую тишину увядающего леса. За спиной Игнациуса двигался отряд: десять конных Братьев Ордена Очищающего Пламени в полных доспехах, чьи силуэты казались вырубленными из потемневшего от времени монолита, и тридцать младших, месивших сапогами ледяную слякоть. Младшие братья шли плотным строем, сжимая в руках копья. Их дыхание вырывалось изо ртов рваными облачками пара, но никто не смел произнести ни слова. Дисциплина Ордена не терпела праздности, а в этих землях звук человеческого голоса слишком часто становился приманкой для того, что бродило во мраке.
Игнациус смотрел вперед, сквозь прорези своего глухого шлема, и его разум был столь же холоден и мрачен, как и пейзаж вокруг. Весперия умирала. Этот регион, некогда служивший надёжным буфером перед Мёртвыми землями, теперь представлял собой лишь гниющую рану на теле Империи. Набеги «пустых» стали не просто частыми — они превратились в нескончаемый поток. Капитан прокручивал в голове отчёты братьев-интендантов: смертность среди податного населения превысила рождаемость на критические значения. Деревни пустели одна за другой.
В глазах Игнациуса не было жалости к жителям этих земель. Жалость — это недопустимая слабость, для того, кто носит в себе дар Света. Свет требовал абсолютного порядка, неподвижности, ледяного спокойствия. Люди же были лишь имуществом Империи, ресурсом, который сейчас бездарно расходовался. Каждая уничтоженная деревня означала снижение поставок провизии, уменьшение налоговых сборов и, в конечном итоге, ослабление самого Ордена. Регион был опустошён. Почерневшие остовы крестьянских домов попадались им на пути уже трижды за последние два дня. И теперь они шли к Ольховке.
Запах пришёл раньше, чем они увидели поселение. Резкий, металлический аромат озона. Запах концентрированной некротической энергии. Боевые кони, почувствовав его, начали тревожно всхрапывать, мотать массивными головами, их ноздри расширились. Животные инстинктивно чувствовали магию распада. Игнациус натянул поводья, жёстко подчиняя себе волю зверя. Конь повиновался, подавив страх перед лицом еще более страшной силы — воли своего всадника.
— Оружие к бою. Строй не ломать, — голос брата-капитана прозвучал глухо из-под шлема, но его услышал каждый. Короткий лязг стали прокатился по рядам. Младшие братья удобнее перехватывали древки копий, Братья в сёдлах положили ладони на рукояти длинных мечей.
Лес расступился, обнажив картину человеческого отчаяния. Ольховка представляла собой скопление покосившихся деревянных лачуг, обнесенных жалким подобием частокола, который местами прогнил, а местами был просто заменен нагромождением старых телег и брёвен. Но сейчас этот бастион трещал по швам. Стая пустых — не менее полусотни бездушных оболочек — уже прорвала внешний периметр обороны.
Это не было битвой. Это была бойня. Игнациус застыл на долю секунды, оценивая тактическую обстановку холодным, расчётливым взглядом. Жители деревни — мужчины, женщины, даже подростки — пытались отбиться тем, что попадалось под руку: ржавыми вилами, топорами, цепами. Но их усилия были ничтожны. Пустые не знали боли. Их иссушенные, серые тела, обтянутые пергаментной кожей, двигались с неотвратимой резкостью. В воздухе стоял густой, удушливый смрад озона и свежей крови, который перекрывал даже запах деревенского навоза.
Крупный пустой, чьи кости проглядывали сквозь лохмотья плоти на груди, пёр напролом через баррикаду из телег. Бородатый мужик, с искаженным от ужаса лицом, с размаху вогнал вилы прямо в грудную клетку мертвеца. Ржавые зубья прошли насквозь, выйдя из спины, но пустой даже не замедлил шага. С омерзительным хрустом тварь подалась вперед, чтобы дотянуться до своей жертвы. Иссохшие, покрытые трупными пятнами руки сомкнулись на шее крестьянина. В следующий миг пустой просто рванул руки на себя. Раздался влажный, тошнотворный треск рвущихся связок и хрящей фонтан густой, почти черной в сумерках крови ударил мертвецу в лицо, заливая его безжизненные, белесые глаза. Крестьянин рухнул в грязь, судорожно булькая разорванным горлом, пока его убийца уже перешагивал через дёргающееся тело.
Чуть поодаль трое пустых загнали в угол женщину с топором. Она успела отрубить одному из них руку по самый локоть, но отсеченная конечность лишь упала в слякоть, а сам пустой культей ударил её наотмашь. Удар, усиленный некротической энергией, сбил её с ног и она упала навзничь, мертвецы мгновенно навалились на неё, словно стая голодных псов. Их пальцы, твёрдые как железо, впились в её живот. Ткань платья треснула вместе с кожей и мышцами. Один из пустых погрузил руки в образовавшуюся рану и с хлюпающим звуком вырвал наружу переплетение горячих, пульсирующих кишок. Пронзительный, женский визг разорвал воздух, но тут же захлебнулся.
Плоть рвалась, кости ломались, кровь смешивалась с грязью, превращая землю Ольховки в багровое месиво. Защитники гибли один за другим, их отчаянные крики сливались в единую какофонию ужаса. Всё это выглядело жутко, грязь, кровь и хруст ломаемых костей. Игнациус смотрел на это, и в его душе не шелохнулась ни одна струна сочувствия. Он видел лишь нарушение Порядка.
— Клин! — рявкнул Игнациус, выхватывая из ножен полутораручный меч. В ту же секунду его латная перчатка покрылась тонким слоем неестественного, инея. Дар Света откликнулся на плотность некротической энергии, концентрируясь в металле клинка. Никакого огня в привычном понимании — лишь мертвенно-белое свечение, вытягивающее тепло из самого пространства.
Братья-всадники выстроили клиновидный строй позади своего командира.
— Вперёд!
Конец первой части.