— Люд, я голодный как собака! Что там пожевать?
В прихожей глухо стукнули брошенные на коврик рабочие ботинки. Семён громко стянул куртку, повесил ее мимо крючка и протопал на кухню, на ходу растирая поясницу.
Люда стояла у стола. В руках она держала старую жестяную коробку из-под советского печенья. Ту самую, которая десять лет лежала в гараже на дальней полке, наглухо перемотанная синей изолентой.
— А на ужин у нас сегодня, Сёма, блюдо особенное, — сухо обронила Люда.
Она размахнулась и швырнула банку на столешницу.
Хлипкая крышка отлетела в сторону плиты. На цветастую клеенку веером брызнули бумаги. Чеки, банковские выписки, квитанции о переводах и толстая стопка распечаток по счету.
Семён остановился на пороге.
Он посмотрел на стол, потом перевел взгляд на жену. Лицо его вытянулось, но он быстро взял себя в руки, смахнул невидимую крошку с рукава кофты и попытался усмехнуться.
— Это что за макулатура? Ты зачем по моим рабочим вещам лазила?
— Я в гараже порядок наводила, — Люда уперлась руками в край стола. — Ты же сам просил хлам разобрать перед зимой. Оказывается, у нас там не хлам хранится. У нас там твоя настоящая жизнь припрятана. От семьи подальше.
Семён шагнул ближе, пытаясь загородить спиной дверной проем, словно боялся, что этот разговор услышат соседи.
— Люд, давай без концертов. Я устал. Смена тяжелая была. Убери этот мусор, разогрей суп, и мы нормально поговорим.
— Мы поговорим сейчас, — отрезала Люда, не двигаясь с места.
Десять лет назад Семён разбил служебный фургон. По крайней мере, так он сказал дома. Расписывал огромные суммы долга, угрозы от начальства, возможные суды. Люда тогда поверила без оглядки. Устроилась на вторую работу, брала ночные смены на складе. Отпуск они проводили на даче у ее матери, упираясь в грядки, чтобы зимой не покупать овощи.
Дочка Катя донашивала вещи за двоюродной сестрой. Люда забыла дорогу в парикмахерскую, мясо покупала только по акции, чтобы сварить мужу суп понаваристее. Ему же силы нужны, он долг отрабатывает. Все ради семьи.
— Десять лет, — тихо сказала Люда, глядя мужу прямо в глаза. — Десять лет мы жили впритык. Я ночами коробки таскала, спину сорвала. Катька на выпускной в садик пошла в платье, которое я из старой тюли перешила.
Она ткнула пальцем в желтую бумажку.
— А кредиторов, оказывается, не было?
— Не начинай, — набычился Семён, делая резкий шаг к столу и пытаясь сгрести квитанции в кучу. — Ты ничего не понимаешь. Это старые дела. Рабочие моменты.
— Руки убери!
Люда рявкнула так, что муж невольно отдернул ладонь. Она выдернула из-под его руки длинную банковскую распечатку.
— Перевод Алле. Еще перевод Алле. Ежемесячные платежи. Март двенадцатого года — сорок тысяч. Август пятнадцатого — восемьдесят. Половина твоей зарплаты каждый месяц уходила твоей сестрице!
Семён сжал челюсти. Врать про рабочие проблемы было уже глупо. Чеки с синими печатями кричали сами за себя.
— Да, помогал! — сорвался на крик он, переходя в нападение и нервно дернув воротник кофты. — Ей тяжело было! Она одна Даньку тянет, мужа нет. Семья же!
Он сделал резкий шаг вперед.
— Ей помочь некому, кроме родного брата! А у нас своя квартира есть, мы не на улице живем. Ты вечно из мухи слона раздуваешь!
— Своя квартира? — Люда невесело усмехнулась. — Эта квартира мне от бабки досталась, ты к ней каким боком? Ты сюда пришел с одной спортивной сумкой.
Она выцепила из кучи чек из строительного магазина.
— Катя три года просила ноутбук для учебы. Я подработку брала, чтобы ей его купить, копейки откладывала.
Люда встряхнула чеком перед его лицом.
— А ты в тот же месяц перевел Алке сумму на ремонт! На какой ремонт, Сёма?!
Семён отвел взгляд к окну.
— Ну давал я ей деньги, — буркнул он упрямо. — Женщина одинокая, пацан растет. А ты бы все на свои шмотки да на глупости растранжирила. Знаю я тебя. Тебе сколько ни дай, все спустишь.
— На какие глупости?
Люда почувствовала, как к горлу подкатывает ком, но быстро проглотила обиду. Нельзя сейчас показывать слабину.
— Сапоги зимние пять лет носила, пока подошва не отвалилась. Зубы два года вылечить не могла, потому что мы экономили! На всем кроили.
Она швырнула на клеенку скрепленные степлером листы.
— А ты, значит, сестре на жилье копил? Здесь же чеки за стройматериалы, за доставку мебели, договоры долевого участия. Ты ей студию оплатил. Даньке на совершеннолетие!
— Зато пацан при жилье! — процедил Семён, словно это все оправдывало, и посмотрел на жену с вызовом, выпятив грудь. — У Катьки и так свой угол есть, не выгонишь же ты родную дочь на улицу.
Он упер руки в бока.
— Чего ты чужие деньги считаешь? Я заработал, я и решаю, кому давать! Мое право!
— Это мои деньги! — рубанула Люда, наступая на него и ударив ладонью по столу. — Мы общий бюджет вели! Ты ел на мои, жил на мои, за свет и воду я платила со своей зарплаты.
Она тяжело перевела дух.
— Я тебя обстирывала, кормила, лечила от простуд, пока ты свои денежки в тайне сестренке сливал на квартирку! За мой счет ты добреньким братом был!
Семён отмахнулся, скривив рот.
— Ой, только не надо из себя великомученицу строить. Жили и жили. Нормально все было. Никто не голодал. Ты вон, не похудела особо.
Люда резко потянулась к телефону, лежащему на подоконнике.
— Кому ты звонишь? — засуетился муж, делая шаг к ней и пытаясь перехватить аппарат. — Положи телефон, я сказал! Хватит цирк устраивать!
— Твоей бедной сестре, — ровно ответила Люда. — Надо же узнать, как там ремонт в нашей студии. Вдруг обои отклеились.
Она ткнула в экран, включила громкую связь и бросила телефон на стол поверх распечаток.
Гудки шли долго. Семён стоял рядом, сжав кулаки, и злобно буравил жену взглядом. Наконец на том конце раздался недовольный, тягучий голос золовки:
— Люд, ты чего трезвонишь? Вечер уже, я отдыхаю. Сериал только начался.
— Привет, Алла, — отчеканила Люда без всякого выражения. — Скажи-ка, братик твой долг за ту аварию выплатил наконец?
— Какую аварию? — лениво протянула золовка, на заднем фоне бубнил телевизор. — Ты чего там придумываешь на ночь глядя? Опять Сёмке мозги пилишь?
— За ту самую аварию, из-за которой мы десять лет копейки считали. А оказывается, это мы тебе на студию для Даньки скидывались.
Люда скрестила руки на груди.
— Как там ламинат, не скрипит? Мы с Катькой ради него три года в отпуск не ездили.
На том конце возникла долгая заминка. Телевизор вдруг стал звучать громче. Алла явно соображала, как выкрутиться. Семён махал руками, показывая жене сбросить вызов, беззвучно шевеля губами. Но Люда только смотрела на него в упор.
— Ой, ну началось в колхозе утро, — Алла быстро нашла линию защиты и перешла в наступление. — Сёма сам решал, куда свои деньги тратить. У вас квартира большая, а моему мальчику жить негде было. Что ты из-за копеек удавишься прямо?
— Копеек? — Люда сжала челюсти.
— Подумаешь, брат сестре помог, — не унималась золовка, набрав воздуха в грудь, голос ее стал визгливым. — Ты не поймешь, у тебя родни нормальной нет. Да вы бы все равно их проели или на барахло спустили!
Алла пренебрежительно цокнула языком в трубку.
— Сёма мне так и говорил: «Людка вечно куда-то тратит, лучше я тебе на сохранность отдам, целее будут». Ладно, разбирайтесь там сами, мне смотреть надо. И вообще, мужские деньги — это его дело.
Вызов оборвался. Короткий писк телефона поставил точку.
Семён потоптался на месте, перенося вес с ноги на ногу. Растерянность ушла. Осталось только глухое, эгоистичное раздражение от того, что его поймали и теперь придется слушать нудный скандал вместо ужина.
— Ну и чего ты добилась? — он пнул ножку кухонного стула и попытался криво улыбнуться. — Устроила скандал на ровном месте. Перед Алкой меня опозорила.
Он потянулся к тарелкам в сушилке.
— Давай успокаивайся, разогревай мясо, я устал. Ничего страшного не произошло. Деньги в семье остались. Родня все-таки.
Люда посмотрела на его новые, купленные месяц назад дорогие кроссовки, брошенные в коридоре. На сытое, недовольное лицо. На холеные руки, которые ни разу за эти годы не взяли подработку, чтобы помочь ей тянуть быт.
Затем она перевела взгляд на старую жестяную банку. Десять лет лжи. Десять лет украденной у нее и у дочери жизни.
— Собирай вещи, — спокойно сказала она.
— Люд, хорош дурить. Я сказал, есть хочу! Хватит выступать.
— Собирай свой баул и чеши к сестре! — выплюнула Люда от мстительной злости, сгребла чеки и швырнула их ему в грудь.
Бумажки разлетелись по полу.
— В ту самую студию, за которую я десять лет ночами на складе расплачивалась.
— Ты в своем уме? — Семён повысил голос, надвигаясь на нее. — Куда я на ночь глядя пойду? Это и мой дом тоже! Я тут ремонт делал! Розетки менял!
— Это квартира моей бабушки. И ты здесь никто. Ужина не будет.
Люда указала на дверь.
— И мужа у меня, оказывается, десять лет как не было. Был только спонсор для Аллы. Вот пусть она тебя теперь борщами и кормит.
Семён попытался возмущаться. Он кричал про половину имущества, про то, что она еще приползет просить алименты, пугал, что Катька от нее отвернется. Но Люда не стала вступать в дискуссию.
Она просто молча достала с антресоли его вторую сумку, вывалила туда вещи с полки в шкафу и выставила ее в прихожую, прямо на коврик.
Поняв, что уговоров и оправданий не будет, Семён подхватил сумки.
— Сама потом пожалеешь! — зло бросил он с порога. — Кому ты нужна будешь в свои сорок с прицепом! Локти кусать начнешь!
— Дверь с той стороны закрой поплотнее, в подъезд тянет, — ответила Люда, не оборачиваясь.
Семён, вызвав такси, переехал к Алле в ту самую студию. Но семейная идиллия брата и сестры продлилась недолго.
Золовка быстро выяснила, что без финансовых вливаний из бюджета Люды, которая оплачивала коммуналку и продукты, зарплаты брата на его привычную широкую ногу никак не хватает.
Через месяц, когда Семён попытался занять у сестры деньги на ремонт машины, Алла закатила грандиозный скандал прямо на лестничной площадке. Кричала на весь этаж, что он взрослый мужик и должен сам свои проблемы решать, а не у одинокой женщины на шее сидеть.
Люда узнала об этом от общих знакомых, когда столкнулась с ними в супермаркете возле дома.
Она ничего не ответила на сплетни. Только скупо улыбнулась, купила Катьке большой торт просто так, без повода, и записалась в хорошую парикмахерскую — впервые за долгие годы не высчитывая, хватит ли им денег до зарплаты.
