Виктор Алексеевич Громов не был человеком, который оглядывается назад.
Шестьдесят четыре года - возраст, когда, казалось бы, всё уже решено, разложено, принято. Пенсия военного инженера - скромная, но достаточная. Однокомнатная квартира в Воронеже, четвёртый этаж, вид на старый парк. По утрам - зарядка, потому что привычка, потому что иначе спина. По вечерам - шахматы с соседом Геннадием Фёдоровичем, человеком занудным, но надёжным, как советский будильник.
Виктор жил без лишних слов. Так и служил всегда - без лишних слов, по делу. Жена Тамара ушла девятнадцать лет назад - не умерла, ушла к другому, к зубному врачу из соседнего района. Сын Дима живёт в Екатеринбурге, звонит на дни рождения и на Новый год, иногда - чаще. Внук Стёпа присылает голосовые сообщения, в которых говорит быстро и непонятно, но Виктор всегда отвечает - потому что это важно, даже если не всё разберёшь.
Был ли он счастлив? Наверное, это не тот вопрос, который он себе задавал. Был - устроен. Был - в порядке. Был - при деле.
А потом пришла посылка.
В тот день - сентябрьский, тёплый ещё, почти летний - Виктор вернулся с рынка: купил картошку, лук, батон. Обычное дело. Консьержка Вера Петровна окликнула его в холле:
Виктор Алексеич, вам тут оставили. С утра принесли.
Небольшая картонная коробка. Перевязана бечёвкой - по-старинному, что уже само по себе странно. Обратный адрес: Ярославль, улица Советская. Имени отправителя нет - только инициалы: «Т. В. Е.»
Он поднялся к себе, поставил продукты, коробку положил на стол. Сел напротив неё.
Ярославль. Советская улица.
Он знал этот адрес. Знал когда-то - очень давно, так давно, что казалось - другая жизнь, другой человек, не он. Ему было двадцать, было лето, был студенческий строительный отряд в Ярославской области, и была Таня Ермилова - большеглазая, смешливая, с косой до лопаток и манерой щурить один глаз, когда думала.
«Т. В. Е.» - Татьяна Васильевна Ермилова.
Он долго смотрел на коробку. Потом встал, поставил чайник. Сел обратно. Встал, выключил чайник. Снова сел.
Потом просто развязал бечёвку.
Под несколькими слоями газетной бумаги - старой, пожелтевшей «Правды» семьдесят восьмого года - лежали три вещи.
Первая - маленький значок студенческого строительного отряда «Сокол». Он помнил этот значок. У него был такой же - потерял где-то в восьмидесятом.
Вторая - фотография. Небольшая, чёрно-белая, чуть выцветшая по краям. На фотографии - двое: парень и девушка стоят у деревянного забора, смеются. Парень - худой, вихрастый, в робе. Девушка - та самая коса, тот самый прищуренный глаз, смеётся так, что видно - по-настоящему, не для камеры. На обороте карандашом: «Юдино, август 1978».
Третья - письмо. Несколько листов, исписанных мелким, но разборчивым почерком.
Виктор взял письмо. Руки - и это было неожиданно - чуть дрогнули.
«Витя,
Я долго думала, писать или нет. Вернее, думала лет сорок. Потом решила: напишу, потому что жить с этим дальше глупо, а мне скоро шестьдесят три, и я уже вышла из возраста, когда чего-то стесняются.
Не знаю, помнишь ли ты меня. Вернее - надеюсь, что помнишь, иначе это письмо будет выглядеть странно. Я - Таня Ермилова. Мы были в одном отряде в семьдесят восьмом, в Юдино. Ты был с Воронежского политехнического, я с Ярославского педагогического. Было лето, было много комаров, был сломанный умывальник, который ты чинил три дня и всё-таки починил.
Я посылаю тебе значок и фотографию. Это твоё - точнее, это наше, но ты, может, захочешь иметь. Фотографию сделал Колька Басов, помнишь? Тот, который всегда ходил с фотоаппаратом и говорил, что станет фотографом. Стал, говорят. Работал в каком-то журнале.
Витя, я хочу сказать тебе кое-что. Давно хотела. Я помню то лето очень хорошо. Лучше, чем многое другое, что было потом. И я думаю, что тогда была несправедлива к тебе. И к себе тоже. Но об этом - если хочешь поговорить - лучше вживую или хотя бы по телефону. Мой номер в конце письма.
Если не захочешь - не звони. Я пойму. Просто хотела, чтоб ты знал: то лето было настоящим. Для меня.
Таня»
Виктор сидел с письмом долго.
За окном шумел парк - сентябрьский, с первой желтизной. Кто-то внизу выгуливал собаку, она лаяла коротко и деловито. Чайник, который он забыл выключить, снова вскипел и отключился сам.
Он смотрел на фотографию.
Боже мой. Он ведь помнил этот день. Помнил, как Колька кричал: «Стоп, стоп, не двигайтесь!» - а они оба засмеялись именно потому, что это было невозможно - не двигаться, когда Колька смешно скачет вокруг с фотоаппаратом, как воробей.
Он помнил Таню. Не расплывчато, не «был такой человек» - а конкретно, чётко, как помнят только немногое в жизни. Помнил её голос - чуть низкий для девушки, с ярославским «о». Помнил, как она спорила с бригадиром про нормы и всегда оказывалась права. Помнил вечер у костра - она пела «Изгиб гитары жёлтой», и не потому что так было принято, а потому что умела, по-настоящему умела петь.
И помнил конец того лета. Последний день. Они стояли на автобусной остановке - она уезжала в Ярославль, он в Воронеж, в разные стороны. Он хотел сказать что-то важное и не сказал. Она смотрела на него - смотрела так, будто ждала. А он молчал. Потому что двадцать лет, потому что не умел, потому что боялся - чего именно, уже и не вспомнить.
Автобус пришёл. Она уехала. Он стоял и смотрел на пыльную дорогу.
Потом была армия. Потом институт. Потом Тамара. Потом жизнь.
Но иногда - редко, но всё же - он думал о том, как стоял на той остановке. И не сказал.
Он позвонил на следующий день.
Не сразу - сначала встал, сделал зарядку, сварил кашу, съел, помыл тарелку. Всё обычно, всё по распорядку. Потом сел в кресло, взял телефон, посмотрел на номер в конце письма.
Набрал.
Длинные гудки. Раз. Два. Три. Он уже почти решил, что сбросит...
Алло?
Голос. Женский, чуть низкий. И - Виктор не ожидал - мгновенно узнаваемый. Не потому что не изменился - изменился, конечно, сорок пять лет прошло. Но что-то в тембре, в интонации - что-то осталось прежним. Как в старой мелодии, которую играют на другом инструменте: мотив тот же.
Таня, - сказал он. И остановился - потому что дальше слов не было.
Пауза. Долгая.
Витя? - сказал голос. Тихо, почти шёпотом.
Да. Получил посылку... Не сразу решился позвонить.
Я понимаю, - сказала она. И по этим двум словам было слышно, что она правда понимает - не из вежливости, а по-настоящему.
Он не знал, что разговор получится таким длинным.
Они говорили сначала осторожно - как ходят по льду в начале зимы, когда ещё непонятно, держит или нет. Она спросила про жизнь - он ответил коротко: пенсия, Воронеж, сын, внук. Она рассказала про себя: работала учителем музыки, вышла на пенсию три года назад. Муж умер давно - четырнадцать лет назад. Дочь в Ярославле, рядом, это хорошо.
Ты так и живёшь в Ярославле? - спросил он.
Так и живу. На Советской, как была. Это мамина квартира, я там выросла, там и осталась.
Я помню адрес, - сказал он. - Ты мне давала. Тогда, в отряде.
Пауза.
Давала, - сказала она. - Ты не написал.
Это было произнесено без упрёка - просто констатация, факт. Но Виктор почувствовал, как что-то сжалось в груди.
Не написал, - согласился он. - Не умел тогда. Не то чтоб писем - вообще... говорить не умел. О том, что важно.
Знаю, - сказала она. - Я видела. Ты стоял на остановке и молчал.
Ты тоже молчала.
Я ждала, - просто ответила она.
Виктор посмотрел в окно. Парк. Жёлтые деревья. Голубь на подоконнике - пришёл, посмотрел, улетел.
Прости, - сказал он.
Витя, - она чуть усмехнулась, он услышал это по голосу. - Прошло сорок пять лет. Я давно не сержусь.
Но написала.
Написала. Потому что хотела, чтоб ты знал: я помню. Не злюсь, не жалею - просто помню. Это разные вещи.
Где-то после первого часа разговор стал свободнее. Они перешли на воспоминания - и тут Виктор почувствовал, как что-то внутри начинает оттаивать, как бывает с замёрзшей трубой: сначала медленно, потом - сразу, потоком.
А помнишь Зинаиду Марковну? - вдруг сказал он. - Нашего бригадира.
Ой, - засмеялась она. - Как не помнить. «Товарищи студенты, план - это не пожелание, это обязательство!»
Он засмеялся. Господи, он давно так не смеялся - легко, без повода, просто потому что смешно и хорошо.
Она ещё всегда щи варила - бледные такие, совсем без мяса.
Мы называли их «щи памяти». Потому что в них надо было помнить, что туда должно быть положено мясо, - сказала Таня. - Кажется, это ты придумал.
Я? Не помню.
Ты. Ты ещё тогда добавил: «Зато с любовью сварено, это чувствуется». И она услышала и потом три дня смотрела на тебя подозрительно.
Точно! - он хлопнул себя по колену. - Точно, я забыл совсем.
Я не забыла, - сказала она. Не с гордостью - просто.
И Виктор вдруг подумал: а ведь она многое помнит. Больше, чем он. Почему так - непонятно. Может, женщины лучше помнят. Может, то лето значило для неё больше. Может, просто она внимательнее была.
Таня, - спросил он. - Что тебе далось труднее всего в жизни?
Вопрос вышел неожиданно - сам, без предисловия. Он удивился, что спросил.
Она не удивилась.
Одиночество, - сказала она после паузы. - Не то одиночество, когда один в комнате. А то, когда рядом люди - и всё равно один. Это сложнее.
Он понял. Слишком хорошо понял.
У меня тоже такое было, - сказал он. - После Тамары. Нет, и до. Я вообще... не очень умею быть с людьми. В смысле - близко. Дружить умею, служить умею, дело делать умею. А вот так - близко - не очень.
Я помню, - сказала она тихо. - Ты всегда был немного закрытый. Я думала тогда: за этой закрытостью что-то есть. Что-то большое.
И что, было?
Было, Витя. Было.
Он не знал, что ответить. Поэтому помолчал - и это было правильно.
Около трёх дня Виктор встал размяться - нога затекла, а он и не заметил, сколько сидит. Прошёлся по комнате, подошёл к окну.
Парк внизу дышал сентябрём - тихо, пёстро, с той особенной грустью, которая бывает только в начале осени, когда ещё тепло, но уже знаешь: ненадолго.
У тебя дождя нет? - спросил он в трубку.
Нет пока. Солнце. У нас сегодня хорошо.
И у нас. Парк жёлтый.
У меня тоже из окна - парк. Маленький, старый. Там одна лавочка, и на ней всегда сидит старушка с вязанием. В любую погоду почти.
Характер, - одобрил Виктор.
Или одиночество, - сказала Таня. - Или то и другое вместе.
Пауза.
Таня, - сказал он. - Ты зачем на самом деле написала? Не то, что в письме. А на самом деле.
Долгое молчание.
Я... - начала она и остановилась. - Я в прошлом году попала в больницу. Ничего страшного - сердце, предупреждение такое, не инфаркт. Но я лежала и думала. Знаешь, как в больнице думается - особенно ночью.
Знаю, - сказал он.
Я думала: вот, прожила жизнь. Хорошую, настоящую жизнь. Дочь, ученики, музыка. Всё было. Но есть один момент, который я так и не закрыла. Одна дверь, которая осталась полуоткрытой. И ты за этой дверью стоишь - молодой, вихрастый, на той остановке.
Виктор сел обратно в кресло.
И я поняла: надо закрыть. Не захлопнуть - а закрыть нормально. По-человечески. Сказать тебе, что помню. Узнать, как ты. И тогда, может, эта дверь встанет на место.
Встала? - спросил он тихо.
Не знаю ещё, - призналась она. - Спрошу тебя потом.
Они говорили ещё про музыку - она всю жизнь преподавала фортепиано, потом ещё ансамбль вела. Он рассказал про шахматы с Геннадием Фёдоровичем. Она сказала, что шахматы - это тоже музыка, только для тех, кто не умеет слышать обычную. Он возразил: неправда, шахматы слушать умеют, просто инструмента нет.
Так возьми, - сказала она. - Поздно же никогда не бывает.
В шестьдесят четыре?
А что такое шестьдесят четыре?
Много, - сказал он.
Мало, - ответила она. - Это я тебе как педагог говорю. Ко мне взрослые приходили учиться - и в пятьдесят, и в шестьдесят. Просто ради удовольствия. Это, знаешь, самые честные ученики: им незачем притворяться, играют только потому, что хочется.
Ты бы меня взяла в ученики? - спросил он. И сам удивился вопросу.
Она засмеялась - негромко, но от души.
Взяла бы. Только сначала смотришь на руки. Слушай, а у тебя руки рабочие были - я помню. Ты умывальник чинил, и у тебя пальцы все в мозолях.
И сейчас есть мозоли. Работал всю жизнь.
Значит, с руками порядок. Главное для пианиста.
Я думал, главное - слух.
Слух - это да. Но слух у тебя тоже был. Ты тогда у костра подпевал. Тихо, себе под нос - думал, никто не слышит.
Не знал, что ты замечала.
Я всё замечала, Витя, - сказала она просто. - Всё, что было рядом с тобой.
В четыре часа он вдруг вспомнил:
Таня, стоп. Ты говорила, что хотела о чём-то рассказать. Что тогда была несправедлива - к себе и ко мне. Ты написала в письме.
Молчание. Такое, что Виктор даже проверил: не прервалась ли связь.
Написала, - сказала она наконец.
Расскажешь?
Долгая пауза. Он слышал её дыхание - ровное, чуть участившееся.
В августе того года, - начала она медленно, - в последние дни... был вечер, помнишь? Мы сидели у реки, все разбрелись, мы остались вдвоём. Ты мне что-то говорил - про то, что хочешь после института пойти в военное конструкторское. Что мечтаешь делать что-то настоящее. И я помню, что ты тогда посмотрел на меня - как-то особенно. И замолчал на полуслове.
Виктор помнил этот вечер. Помнил реку, тёмную, тихую. Помнил, как замолчал - потому что вдруг понял, что хочет сказать ей что-то совсем другое, не про конструкторское бюро. И не смог.
А потом, - продолжала Таня, - на следующий день... пришёл Серёжа Белов. Из нашего же отряда. Он тогда активно за мной ухаживал, ты знал, наверное.
Знал.
И я... я при тебе с ним флиртовала. Специально. Потому что испугалась. Того вечера у реки, того, как ты смотрел. Мне стало страшно - что это серьёзно, что это не лето, что это навсегда. А мне было двадцать лет, Витя, и я не хотела навсегда. Я думала: зачем, мы в разных городах, что это вообще будет.
Виктор молчал.
А ты увидел, - тихо сказала она. - И закрылся. Сразу, на следующий же день. Ты перестал со мной разговаривать нормально. Не грубил - просто стал вежливым. А вежливость - это ведь и есть стена.
Да, - сказал он.
И я решила: ладно, значит, показалось. Значит, не нужна. Но это была я - я создала эту стену первой. А потом стояла за ней и обижалась, что ты тоже за стеной.
Долгое молчание.
Таня, - сказал он наконец. - А если б ты тогда не испугалась?
Не знаю, - честно ответила она. - Этого не узнать. Может, плохо бы всё вышло - молодые, в разных городах, наивные оба. А может...
А может - нет, - сказал он.
А может - нет, - согласилась она.
Виктор встал, налил себе воды. Выпил стакан медленно. В голове - тихо, странно, как в комнате, где только что убрались и открыли окно.
Значит, он не придумал тот взгляд у реки. Значит, было.
Сколько лет он убеждал себя, что придумал, что двадцатилетний дурак видит то, чего нет. А оно было.
Витя, - позвала она. - Ты тут?
Тут, - сказал он. - Думаю.
О чём?
О том, что мы оба были дураки.
Она засмеялась - тихо, но искренне.
Оба, - согласилась она. - Молодые дураки. Это лучше, чем старые.
Ненамного.
Ненамного, - согласилась она. - Но немного.
Пауза. Тёплая.
Ты не жалеешь? - спросил он. - Что написала?
Нет, - сразу сказала она. - Нисколько. Мне сейчас... легче. Я не знала, что будет легче. Думала - страшно будет, а оказалось - легче.
Это называется - закрыть дверь, - сказал он.
Да. Хотя...
Что - хотя?
Хотя эта дверь, кажется, не закрылась. Просто открылась нормально. По-другому.
Он не сразу понял. Потом понял.
В шесть вечера Геннадий Фёдорович позвонил насчёт шахмат.
Виктор снял трубку и сказал: «Гена, не сегодня. Извини». И снова вернулся к разговору.
Геннадий Фёдорович переспрашивать не стал - почуял что-то в голосе. Тактичный оказался, несмотря на занудство.
Ты что-то сказал? - спросила Таня.
Нет, сосед звонил. Я отказал.
Из-за меня?
Из-за тебя, - подтвердил Виктор спокойно.
Она помолчала.
Спасибо, - сказала она тихо.
Не за что.
Есть за что. Ты мог не перезванивать вообще. Получить посылку - и не перезванивать. Это нормально было бы.
Ненормально, - сказал он. - Нормально - это когда поступаешь как человек.
Ты всегда так думал?
Не всегда, - честно сказал он. - Раньше думал - нормально это делать, что удобно. Это армия немного отучает. Там - что нужно, а не что удобно.
Хорошая школа, - сказала она.
Жёсткая, - поправил он. - Но да.
Темнело. Виктор не включал свет - так сидел в сумерках, в кресле, и парк за окном становился сначала тёмно-жёлтым, потом серым, потом просто тёмным.
Они разговаривали уже о другом - о детях, о внуках, о том, как странно быть бабушкой и дедушкой людям, которых ты помнишь молодыми. О том, что пенсия - это не конец, как почему-то принято думать, а что-то другое, у чего ещё нет правильного названия. Что-то вроде второго дыхания - если повезёт.
У меня дочь всё предлагает переехать к ней, - рассказывала Таня. - Говорит: мама, зачем тебе одной в этой квартире. А я... не могу. Понимаешь - не могу. Там мама жила, там я выросла, там мой первый рояль стоял - деревянный, советский, расстроенный. Там - моё.
Понимаю, - сказал Виктор. - У меня тут тоже - моё. Парк этот вижу двадцать лет. Как родной уже.
Вот именно. Места привязывают не хуже людей.
Иногда надёжнее, - сказал он. - Люди уходят. Места - остаются.
Пауза.
Витя, - сказала она вдруг. - Ты одинокий человек?
Прямой вопрос. Он подумал.
Да, - ответил честно. - Не всегда страдаю от этого. Но - да.
Я тоже, - сказала она. - Привыкла уже. Но иногда... иногда утром просыпаешься, и первые несколько секунд не понимаешь, зачем вставать. Потом понимаешь - кофе, дочь позвонит, ученики - я ещё немного преподаю, частным образом. И поднимаешься.
У меня - зарядка, - сказал он. - Тоже встаёшь и понимаешь: надо. А дальше само идёт.
Само идёт, - повторила она. - Хорошо сказал. Главное - начать.
В половине восьмого она спохватилась:
Господи, Витя, мы уже сколько говорим...
Не считал.
Я тоже. Это хорошо или плохо?
Хорошо, - сказал он без сомнений.
Она помолчала. Потом спросила - осторожно, как спрашивают о чём-то важном, когда боятся получить неправильный ответ:
Ты рад, что я написала? Честно?
Виктор посмотрел на фотографию, которая лежала на столе перед ним. Двое у забора. Смеются. Август семьдесят восьмого.
Честно - не знал поначалу, - сказал он. - Когда открыл посылку - растерялся. Потом читал письмо - думал: зачем, столько лет прошло, что это изменит. А потом позвонил. И теперь думаю: хорошо. Очень хорошо, что написала. Потому что вот сижу в темноте, не включаю свет, и мне... хорошо сидеть. А это не каждый вечер бывает.
Он слышал, что она улыбается. Не видел - но слышал.
Мне тоже хорошо, - сказала она. - Я сейчас у окна стою. У нас уже звёзды. Или фонари - не разберу.
У нас фонари. Звёзды не видно - город.
У нас тоже город. Но кажется - звёзды.
Значит, звёзды, - согласился он.
Прощались долго - как прощаются, когда не хочется заканчивать, но понимаешь: надо.
Таня, - сказал он. - Можно я... напишу? Ну, или позвоню. Не сегодня. Потом.
Можно, - сказала она. И добавила: - Нужно.
Нужно, - повторил он. - Хорошо.
Витя...
Да?
Та дверь. Я говорила - хочу закрыть.
Помню.
Она не закрылась, - сказала она. - Но я рада. Пусть стоит открытой. Это лучше.
Он долго молчал.
Да, - сказал он наконец. - Лучше.
Спокойной ночи, Витя.
Спокойной ночи, Таня. Спасибо тебе.
За что?
За посылку. За значок. За фотографию. За то, что написала. За то, что помнила.
Тишина.
Взаимно, - сказала она тихо. - За то, что позвонил.
Он долго сидел в темноте после того, как положил телефон.
Не включал свет. Смотрел в окно - парк там, внизу, тёмный, тихий, только фонари желтеют сквозь листья. Сентябрь. Ещё тёплый. Последние тёплые дни - потом придут дожди, потом - холода, потом - зима. Но сейчас - ещё тепло. Сейчас - ещё можно сидеть у открытой форточки и слышать, как лист летит по асфальту.
Он взял фотографию. Посмотрел на неё в полутьме - почти не видно, но можно угадать.
Двое. Смеются. Не знают ещё ничего - ни про разлуку, ни про годы, ни про письма, которые не напишутся. Просто стоят, просто смеются, просто август, просто жизнь впереди.
Виктор Алексеевич Громов - человек без сантиментов, шестьдесят четыре года, пенсия военного инженера - почувствовал, что у него щиплет глаза. Не заплакал. Не позволил себе - привычка. Но посидел с этим щипанием, не отгоняя.
Пусть. Иногда надо.
Утром он встал по привычке в семь. Зарядка, каша, кофе. Всё обычно.
Потом подошёл к столу. Значок и фотография лежали там же, где он их оставил.
Он взял значок - «Сокол», студенческий строительный отряд - и прикрепил к лацкану пиджака, который висел на спинке стула. Пиджак он надевал редко - по случаям. Решил: это случай.
Фотографию поставил на полку. Рядом с фотографией сына и внука Стёпы.
Пусть стоит.
Потом сел за стол и написал Тане сообщение - коротко: «Доброе утро. Спал хорошо. Парк сегодня совсем жёлтый».
Она ответила через пять минут: «Доброе утро. У нас дождь. Но настроение хорошее».
Он смотрел на экран. Потом написал: «Таня, ты сказала - поздно никогда не бывает. Я думал об этом ночью. Ты права».
Она долго не отвечала - может, отошла, может, думала. Потом написала: «Я знаю. Это трудно принять. Но это правда».
Виктор отложил телефон. Допил кофе. Посмотрел на фотографию на полке.
Двое у забора. Август семьдесят восьмого. Смеются.
За окном - сентябрь две тысячи двадцать третьего. Парк жёлтый. Тихо.
Он встал, надел пиджак со значком на лацкане, взял ключи. Решил: пойдёт пройдётся по парку. Просто так. Потому что день хороший и потому что хочется.
На лестнице встретил Геннадия Фёдоровича.
О, - сказал тот, покосившись на значок. - По случаю чего это?
По случаю, - согласился Виктор.
Геннадий Фёдорович хотел спросить, по какому именно, но посмотрел на Виктора и не спросил. Потому что у Виктора было такое лицо, что вопросы казались лишними.
Хорошее лицо. Спокойное. Живое.
Парк был тих и жёлт, и пах осенью и немного - листьями и сыростью, и немного - ещё чем-то, что не называется. Виктор шёл по дорожке, руки в карманах - старая привычка. Думал о Тане, о значке, о том вечере у реки, о словах, которые тогда не были сказаны.
Может, некоторые слова и не нужно говорить вовремя.
Может, они ждут - лежат в кожаной папке, в картонной коробке, перевязанной бечёвкой, - и ждут, пока не придёт нужный момент. Иногда момент - это сорок пять лет спустя. Иногда - октябрьский вечер, иногда - сентябрьское утро. Иногда - просто телефонный звонок, просто голос в трубке, просто «Витя?» - и всё.
Он остановился у старой липы на краю дорожки. Листья сыпались медленно, по одному, будто липа их не теряла, а раздавала - аккуратно, с выбором. Вот этот - тебе, этот - тебе, этот - пусть полежит.
Виктор стоял и смотрел.
Где-то в парке смеялись дети - далеко, не видно, только голоса. Воробьи прыгали по асфальту, деловитые, серьёзные. Где-то скрипнула скамейка.
Всё хорошо.
Просто - всё хорошо.
Он вынул телефон. Набрал Диме - сыну, Екатеринбург.
Дима ответил на третьем гудке - удивлённо, потому что будний день, не праздник:
Пап? Всё нормально?
Всё нормально, - сказал Виктор. - Просто позвонить хотел. Как ты там?
И слышал, как сын на том конце чуть-чуть обмяк - напрягся от неожиданности, а потом обмяк, потому что понял: всё хорошо, отец просто так звонит, потому что хочет.
Нормально, пап. Стёпа вчера двойку принёс...
Расскажи, - сказал Виктор.
И слушал. И шёл по жёлтому парку, и листья летели медленно, и день был тёплый, последний такой - тёплый, сентябрьский, живой.