Зина замерла, кровь бросилась в лицо. Алёшка побледнел, руки его сжались в кулаки.
— Матушка, — произнёс он глухо, — что ж ты такое говоришь?
— А что? — Прасковья спустилась с печи, поправила платок. — Девки деревенские сразу чуют, когда в тягости. А она — городская, не знает, что да как. Да и поведение её последнее время… То с Геной на телеге катается, то домой едва плетётся. Не от усталости это, а от греха!
— Это неправда! — голос Зины дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. — Я не знаю, что со мной, но я честна перед тобой и перед Алёшей. И никогда бы…
— Молчи уж, — оборвала её Прасковья. — Словами легко бросаться. А дела — они наружу выйдут.
Алёшка шагнул вперёд, встал между женщинами:
— Довольно, матушка. Довольно этих слов. Зина — моя жена. Я ей верю.
Прасковья поджала губы, сверкнула глазами, но смолчала. Только фыркнула и отвернулась к печи, нарочито громко загремела чугунками.
Зина почувствовала, как подкашиваются ноги. Она опустилась на лавку, сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. В голове крутились мысли: «Как доказать? Как заставить поверить? И правда ли это то, о чём я боюсь подумать?»
Алёшка присел рядом, взял её за руку:
— Послушай, — тихо сказал он. — Давай сходим к фельдшеру Марье Ивановне. Она на Садофьевой слободе живет, опыт у неё большой. Пусть посмотрит, скажет, что с тобой. А там — будь что будет. Но я с тобой. Поняла? Я с тобой.
Зина подняла глаза — в них стояли слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. Впервые за долгое время муж не отвёл взгляд, не уступил матери, а встал на её сторону.
— Хорошо, — прошептала она. — Давай сходим.
Утро выдалось хмурым — небо затянуло серой пеленой, будто кто‑то накинул на солнце холстину. Алёшка зашёл в контору, надеясь получить наряд на работу по специальности: он собирался плотничать, а дело это знал хорошо.
Только переступил порог — и сразу наткнулся на Председателя. Тот, красный, запыхавшийся, пятился к окну, а за ним, словно вихрь в юбке, неслась тётя Серафима. Старуха слыла на всю деревню вредной: Алёшка не любил её с детства. Она вечно найдёт к чему придраться, на весь двор раскричится, будто петух на рассвете. Голос у неё был как ржавое колесо: скрипнет — и уши вянут.
— Да что ж это делается, товарищ Председатель! — голосила Серафима, потрясая узловатым пальцем. — Муж мой на фронте погиб, а мне кто поможет? Никто! Все только и знают, что от меня бегать да прятаться! А крыша у меня течёт, как решето в дождь. Сырость, плесень, жить невозможно!
В деревне поговаривали, что муж её, царствие ему небесное, нарочно не вернулся с фронта — лишь бы не слышать этот скрип голоса да не видеть её вечно недовольного лица.
Председатель, заметив Алёшку, просиял, будто спасён был от неминуемой беды.
— Вот, Серафима, — воскликнул он, тыча в парня пальцем, — Алексей тебе поможет. Алексей, скажи, я распорядился отправить тебя к Серафиме.
Алёшка побледнел. В груди у него всё оборвалось.
— Товарищ Председатель… смилуйся, — выдавил он, чувствуя, как ладони вспотели. — Это ж на сколько дней? У меня дома… дела важные. Жена нездорова, матушка…
— А у нас, Алексей, все дела важные, — строго перебил Председатель, но в глазах его плясали чёртики. — Фронт позади, а хозяйство поднимать надо. Серафиме помочь — долг наш. Ты ж парень крепкий, рукастый. За пару дней управишься.
Серафима подбоченилась, окинула Алёшку оценивающим взглядом — будто не человека видела, а лошадь на ярмарке.
— Ну, гляди, Алексей, чтоб без халтуры. Чтоб крыша как новая! А то я знаю вас, молодцов: мазнёте кое‑как да и рады.
Алёшка сглотнул. В голове у него крутилось: дома Зина одна, матушка наверняка опять её донимает… А он тут на несколько дней застрянет у этой мегеры.
— Слушаюсь, товарищ Председатель, — пробормотал он, стараясь не выдать досаду.
— Вот и славно, — хлопнул его по плечу Председатель. — Серафима, проводите Алексея, покажите, что делать.
Старуха кивнула, развернулась резко — юбка взметнулась, как парус, — и двинулась к выходу. Алёшка поплёлся следом, бросая последний взгляд на Председателя. Тот подмигнул ему исподтишка — мол, крепись, брат.
Вышли на улицу. Дождь начал накрапывать, первые капли упали на пыльную дорогу. Серафима остановилась, подняла голову к небу.
— Видал, Алексей? Опять! А я тебе говорю — пока не починишь, так и будет. Небо на мою крышу гневается.
Алёшка промолчал. Каждый шаг к дому Серафимы давался ему тяжело: тревога за жену и беспокойство о том, что творится в родном доме, сжимали сердце ледяной рукой.
Работы было не так много, как казалось первоначально: заменить пару досок да конёк подправить. Но перво‑наперво — собрать новую лестницу. Старая, покосившаяся, с шаткими перекладинами, и впрямь была опасна: с такой и шею свернуть недолго.
Он принялся разгребать хлам в сарае Серафимы, раскладывать по двору доски, выбирать самые длинные и крепкие. Руки привычно ощупывали древесину, оценивали, где сучок, где трещина.
Серафима подсела на чурбак неподалёку, сложила руки на коленях, уставилась на Алёшку немигающим взглядом.
— А ты, Алексей, ловко управляешься, — вкрадчиво начала она. — Руки золотые, видать, от отца достались. Да и сам ты парень видный. Жена у тебя молодая, красивая… Только вот, сказывают, не всё ладно в вашем доме.
Алёшка замер, но головы не поднял, будто сосредоточился на доске.
— Чего сказывают? — глухо спросил он.
— Да так, — Серафима вздохнула, покачала головой. — Люди видят, да молчат. А я тебе, как родному, скажу. Видели твою Зину‑то… с Генкой неженатым. На телеге ехали, он её тулупом прикрывал, а она голову закидывала да смеялась. Ворковали, как голубки.
Алёшка выпрямился, посмотрел прямо на старуху. В груди закипала злость — не на Зину, а на тех, кто пускает дурные слухи. Он резко отложил доску и твёрдо произнёс:
— Нечего наговаривать, тётя Серафима. Гена с Зиной с детства дружат — ещё с тех пор, как в школу вместе ходили. Да и подвёз он её потому, что она еле на ногах держалась: устаёт на работе сильно. Что тут такого?
Серафима хмыкнула, поправила платок:
— Дружба дружбой, а люди‑то всякое скажут. Ты молодой, неопытный, вот и веришь всему. А жизнь — она мудрее.
— Моя жизнь — мне и решать, кому верить, — отрезал Алёшка. — Зина — моя жена. Я её знаю лучше, чем кто‑либо. И Гена — порядочный парень, не из тех, кто станет чужое счастье рушить.
Старуха поджала губы, встала с чурбака.
— Ну‑ну, — бросила она через плечо. — Время покажет, Алексей. Время всё показывает.
Она ушла в дом, а Алёшка остался во дворе. Он глубоко вдохнул, стараясь унять волнение, и вернулся к работе. Собрал лестницу, проверил каждую перекладину, укрепил косоуры. Потом поднял инструменты, приготовил доски для ремонта.
Дождь начал накрапывать сильнее, капли падали на свежеструганную древесину. Алёшка поднял голову к небу, вытер рукавом лоб.
«Надо скорее закончить здесь, — подумал он. — И домой. К Зине. Поговорить с ней начистоту. Пусть расскажет всё сама — без сплетен и кривотолков».
Он взялся за лестницу, поставил её к стене, проверил устойчивость. Потом поднялся наверх, достал молоток и гвозди. Работа началась — размеренно, чётко, как и должно быть у настоящего плотника. Но в голове всё равно крутились мысли: как теперь быть?
Алёшка вбил первый гвоздь — ровно, уверенно. Звук удара эхом отозвался в тишине двора. И в этот момент он твёрдо решил: он не даст никому очернить имя его жены. Не подозревал Алешка силу ростков ревности.
Вернулся домой уставший, голодный и озлобленный. Весь день возился с крышей у Серафимы, промок под дождём, руки саднило от работы — а в голове всё крутились её слова, ядовитые, как осиный укус.
Зину он увидел сразу: бледная, с тёмными кругами под глазами, она стояла у печи, будто ждала его. В груди что‑то ёкнуло — не от нежности, а от острой, колючей тревоги. Но воспалённое слухами сознание тут же подсказало: бледна, потому что совесть нечиста. Может, и не так всё, может, и не виновата… Но откуда тогда эти разговоры? Почему все будто чего‑то ждут, переглядываются за спиной?
— Лёша, — тихо сказала Зина, — ты промок весь. Давай я тебе рубаху сменную дам, да садись за стол, я щи сварила…
Он молча прошёл к лавке, опустился на неё, не глядя на жену. Зина поставила перед ним миску, ложку положила рядом. Пары от щей поднимались к потолку, запах был родной, домашний — но Алёшка не чувствовал голода. Он взял ложку, зачерпнул, попробовал.
Зина что‑то говорила — про то, как день прошёл, про матушку, про то, что к доктору обещала зайти завтра… Но слова доносились будто издалека, сквозь гул в ушах. Алёшка думал: «Почему она так спокойна? Разве виноватая стала бы так говорить?»
Нервы сдали внезапно — как струна, что долго натягивали да так и не ослабили. Он с силой кинул ложку об стол. Та отскочила, чуть не задев Зину, и упала на пол.
— Опять недосол! — крикнул он хрипло, сам не узнавая своего голоса. — Совсем разлюбила, что ли? Или руки опустились? Или… другое на уме?
Зина отшатнулась, губы её задрожали, но она не сказала ни слова. Только глаза — большие, испуганные — смотрели на него так, будто он вдруг стал чужим.
Алёшка резко встал, схватил с полки первую попавшуюся книгу — потрёпанный томик Пушкина, который ещё в школе читал. Бросился на лавку, повернулся к Зине спиной, уткнулся в страницы. Буквы прыгали перед глазами, смысла он не понимал, но читал — шёпотом — лишь бы не слышать тишины, не видеть её взгляда, не думать о том, что наговорил.
Зина постояла ещё немного, вздохнула, поправила платок. Тихо подошла, накрыла его плечи старым шерстяным пледом. Потом отошла к печи, села на низкий табурет, обхватила колени руками и уставилась в огонь.
Алёшка почувствовал тепло пледа, услышал, как потрескивают дрова, уловил слабый запах берёзовой коры. И вдруг стало так стыдно, так горько, что перехватило дыхание. Он хотел обернуться, сказать: «Прости», — но слова застряли в горле. Вместо этого он сжал книгу крепче и продолжил читать — монотонно, упорно, до самой ночи, пока усталость не сморила его.
Для меня важен каждый читатель! Подписывайтесь, ставьте лайк и делитесь мнением в комментариях ❤️