Я только раз видала рукопашный,
Раз — наяву. И тысячу — во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
Юлия Друнина
Патроны пересчитали три раза.
Сначала - спокойно.
Потом - молча.
Потом - уже с каким-то нехорошим остервенением, словно от количества пересчётов их могло стать больше.
Но больше их не становилось.
Наоборот.
С каждым новым подсчётом ящик словно только сильнее пустел.
Сорок три магазина.
И всё.
На девятерых.
- Ну чего там?.. - сипло спросил кто-то из темноты.
Старший лейтенант Сомов медленно закрыл крышку ящика.
Ничего не ответил.
Да и чего тут отвечать?
Все и так уже всё поняли.
Снаружи стояла ночь.
Тяжёлая.
Мокрая.
Грязная.
Та самая фронтовая ночь, когда всё вокруг будто превращается в сплошную чёрную жижу: земля, небо, люди, мысли.
И только редкие вспышки где-то вдали напоминали, что мир всё ещё существует.
Алексей Громов сидел у стены окопа и курил.
Точнее - пытался курить.
Сигарета давно промокла.
Но он всё равно держал её в зубах.
Привычка.
Человек вообще удивительно быстро привыкает ко всему.
Даже к войне.
Особенно к войне.
Вот это, пожалуй, и страшнее всего.
Ещё полгода назад он был обычным автомехаником.
Нормальным мужиком.
С утра сервис.
Вечером пиво.
Жена.
Дочка.
Кредит за «Киа».
Жизнь, конечно, тяжёлая, но привычная.
Понятная.
А потом вдруг оказалось, что ты сидишь ночью в грязном окопе и слушаешь, как командир решает, кому хватит патронов, а кому - нет.
Интересно всё-таки жизнь иногда заворачивает.
- Значит так, - наконец глухо сказал Сомов. - Слушаем внимательно.
Все подняли головы.
Даже те, кто до этого делал вид, что им всё безразлично.
Хотя безразлично не было никому.
Никому.
- Подвоза не будет до утра. Если вообще будет. По данным разведки - утром пойдут.
- Кто? - спросил худой связист Фрол.
Сомов посмотрел на него устало.
- Гости, - сухо ответил он.
Никто не засмеялся.
Сомов помолчал.
Потом медленно продолжил:
- Боекомплект распределяем экономно. В первую линию - пулемёт, гранатомётчики и те, кто умеет нормально стрелять.
Повисла тишина.
Очень нехорошая тишина.
Потому что все сразу поняли, что означает эта фраза.
«Те, кто умеет нормально стрелять».
То есть:
кому дадут патроны.
И кому - не дадут.
- В смысле?.. - тихо спросил кто-то.
Сомов резко посмотрел на него.
- В прямом.
- А остальные?
Сомов отвёл взгляд.
И вот это было хуже всего.
Потому что когда человек врёт - это ещё терпимо.
Но когда он даже врать не пытается…
- Остальные держат позицию.
«Держат позицию».
Хорошие слова.
Военные.
Правильные.
Только означают они обычно одно:
останетесь здесь.
Алексей вдруг почувствовал, как внутри медленно начинает подниматься что-то липкое и холодное.
Страх.
Настоящий.
Не тот, киношный, когда человек кричит и бегает.
Нет.
Настоящий страх приходит тихо.
Словно кто-то медленно кладёт тебе лёд под сердце.
Потом Сомов начал называть фамилии.
- Чернов.
- Бекетов.
- Малой.
- Гранатомёт - Климов.
Каждому выдавали магазины.
По два.
По три.
Алексей слушал.
Ждал.
И чем дольше ждал, тем сильнее понимал:
его фамилии не будет.
Потому что он не военный.
Не герой.
Не «цель номер один».
Обычный мужик.
Расходный материал.
- Всё.
Сомов закрыл ящик.
И в этот момент Алексей вдруг отчётливо понял:
это конец.
Вот так вот просто.
Без музыки.
Без пафоса.
Без героизма.
Тебя просто вычеркнули из списка людей, в которых ещё имеет смысл вкладывать патроны.
Ночью почти никто не спал.
Да и какой тут сон?
Лежали.
Курили.
Молчали.
Иногда кто-то нервно смеялся.
Самое страшное на войне - не обстрел даже.
А ожидание.
Когда сидишь и думаешь.
А думать человеку в таких местах вообще противопоказано.
Рядом тяжело дышал Фрол.
Совсем ещё мальчишка.
Двадцать лет, наверное.
- Лёх… - вдруг тихо сказал он.
- Чего?
- А если они реально утром пойдут?
Алексей молчал.
Потом ответил:
- Значит, пойдут.
- И всё?
- А чего ты хочешь услышать?
Фрол сглотнул.
- Не знаю…
Он замолчал.
И вдруг тихо добавил:
- Я жить хочу.
Вот тут Алексей почему-то чуть не засмеялся.
Не от веселья.
От абсурда.
Потому что это была, наверное, самая честная фраза за всё время войны.
Не про долг.
Не про честь.
Не про родину.
А просто:
«Я жить хочу».
И всё.
Под утро начался дождь.
Мелкий.
Холодный.
Патроны берегли.
Даже курить почти перестали.
И тут Алексей заметил ящик.
Тот самый.
С остатками магазинов.
Сомов, видимо, не запер его после раздачи.
Или просто уже не думал, что свои начнут воровать.
Наивный.
Алексей долго смотрел на ящик.
Потом - на спящих.
Потом снова на ящик.
И внутри медленно, очень медленно начала рождаться мысль.
Отвратительная.
Правильная.
Живая.
«Если взять сейчас…
никто не узнает».
Он даже головой тряхнул.
Да что ж это такое-то?!
Свои же.
Вместе сидят.
Вместе мёрзнут.
Вместе, может, через пару часов погибнут.
А он…
Но тут же другая мысль.
Спокойная.
Разумная.
«А почему, собственно, нет?»
Почему Чернову дали?
Потому что он «полезнее»?
А кто это решил?
Сомов?
Алексей тоже жить хочет.
У него дочь.
Жена.
Жизнь.
Он не хуже других.
И вот тут началось самое страшное.
Не воровство.
Нет.
Самое страшное - как быстро человек начинает объяснять себе, почему подлость - это нормально.
Он сидел и думал.
Если взять два магазина -
это почти ничего.
У Чернова останется.
У Малого останется.
А ему - шанс.
Просто шанс.
Разве человек не имеет права бороться за собственную жизнь?
Или обязан красиво погибнуть ради чужой статистики?
Война вообще очень быстро снимает с вещей всю шелуху.
И вдруг выясняется:
мораль хороша ровно до того момента, пока тяжело не тебе.
И опасность - тоже не тебе.
Он сам не заметил, как подошёл к ящику.
Руки дрожали.
Сердце колотилось.
Не от страха даже.
От стыда.
Потому что где-то глубоко внутри человек всегда понимает, когда превращается в крысу.
Даже если вслух называет это «борьбой за выживание».
И тут сзади тихо сказали:
- Возьми и мне тоже.
Алексей вздрогнул.
Фрол.
Стоял и смотрел на него.
Спокойно.
Без осуждения.
И вот это оказалось хуже всего.
- Ты чего?.. - хрипло спросил Алексей.
Фрол пожал плечами.
- Я тоже жить хочу.
Опять.
Та же фраза.
И снова - страшная своей простотой.
Через час патроны начали исчезать уже открыто.
Потихоньку.
По одному магазину.
По два.
Все всё понимали.
Но молчали.
Потому что каждый уже думал только об одном:
«Главное - не я последний».
А потом пришёл Сомов.
Посмотрел в ящик.
И всё понял.
Молча.
Без крика.
Без угроз.
Просто долго смотрел на них каким-то мёртвым взглядом.
И вдруг тихо сказал:
- Ну вот и всё.
- Чего всё? - нервно спросил Чернов.
Сомов усмехнулся.
Усталой страшной усмешкой.
- Враги - это ещё ладно… А вы уже друг друга готовы съесть.
И в этот момент где-то впереди ударил первый миномёт.
Потом второй.
Потом сразу всё небо разорвалось грохотом.
Началось.
Алексей вжимался в мокрую землю и вдруг с ужасом понял:
он боится уже не противника.
Не опасности.
Не боя.
А самого себя.
Того себя, который появился здесь.
В этой грязи.
В этом страхе.
И который ради нескольких магазинов уже почти был готов переступить через своих.
Потому что есть вещи, которые человек о себе знать не должен.
Никогда.
Например - насколько быстро он начинает оправдывать предательство, если ему страшно.
Бой длился недолго.
Очень недолго.
Как и всё настоящее на войне.
А потом наступила тишина.
Тяжёлая.
Оглушительная.
И Алексей вдруг поймал себя на мысли:
патроны-то в итоге кончились не в ящике.
Нет.
Они гораздо раньше кончились внутри людей.
Когда каждый начал спасать только себя.
И именно тогда их позиция на самом деле и была проиграна.
