И не прихватывает горло от любви
И нервы больше не в натяжку, — хочешь — рви
Провисли нервы, как верёвки от белья
И не волнует, кто кого, — он или я
...
Не ноют раны, да и шрамы не болят
На них наложены стерильные бинты!
И не волнуют, не свербят, не теребят
Ни мысли, ни вопросы, ни мечты
Владимир Высоцкий
Сначала это называли улучшением.
Потом - адаптацией.
Потом - просто новым этапом развития.
А потом перестали называть вообще.
Потому что называть стало некому.
Журналист Илья Кравцов заметил это первым не потому, что был умнее других.
А потому что ещё иногда раздражался.
А раздражение - это, как выяснилось позже, один из последних признаков нормального человека.
Всё началось очень буднично.
С мелочей.
В метро никто больше не ругался.
В очередях никто не спорил.
В интернете исчезли скандалы.
Даже новости стали странно ровными.
«Произошло ДТП. Пострадавшие доставлены. Ситуация под контролем».
И всё.
Никаких эмоций.
Никаких комментариев.
Никакого привычного человеческого шума.
Сначала это всех радовало.
- Наконец-то спокойствие, - говорила ведущая утреннего шоу с улыбкой, которая почему-то выглядела одинаковой у всех ведущих.
- Люди стали более устойчивыми, - писал психологический портал.
- Общество взрослеет, - говорили политики.
И действительно - стало легче.
Никто не срывался.
Никто не конфликтовал.
Никто не «накручивал».
Мир стал гладким.
Слишком гладким.
Илья впервые почувствовал странность, когда его сосед по подъезду, с которым они раньше ругались из-за парковки, просто… кивнул ему.
Без раздражения.
Без пассивной агрессии.
Без привычного:
- Ты опять поставил свою рухлядь поперёк!
Просто:
- Добрый день.
И прошёл мимо.
Илья даже остановился.
Потому что не понял, что с этим делать.
Потом исчезли конфликты в редакции.
Главный редактор больше не орал.
Просто спокойно объяснял:
- Это не подходит. Переделайте.
И всё.
Без давления.
Без эмоций.
Без привычного внутреннего напряжения, которое раньше заставляло либо спорить, либо сопротивляться.
Теперь спорить не хотелось.
Вообще.
Через месяц Илья заметил, что перестал злиться на тексты коллег.
Через два - перестал злиться на свои.
Через три - перестал злиться вообще.
И в какой-то момент поймал себя на том, что даже не может вспомнить, как это - злиться по-настоящему.
Слово было знакомое.
А чувство - нет.
Он пошёл к знакомому психиатру.
Тот долго слушал.
Потом сказал:
- Вы просто устали.
- Я не устал, - резко ответил Илья.
И сам удивился, насколько «резко» уже не звучит резко.
Психиатр улыбнулся:
- Сейчас у многих так. Это нормализация эмоционального фона. Общество становится стабильнее.
- Но люди… как будто… пустые.
- Или просто не мешают друг другу жить.
И это «не мешают» почему-то прозвучало как диагноз.
Проблема стала очевидной случайно.
Илья делал репортаж о бытовом конфликте - раньше такие истории всегда были живыми: крики, эмоции, драки мнений.
Теперь - нет.
Супружеская пара спокойно обсуждала развод.
- Почему вы расходитесь? - спросил он.
Они подумали.
Долго.
Слишком долго.
Потом мужчина сказал:
- Так рациональнее.
Женщина кивнула.
- Да. Так рациональнее.
И всё.
Никакой боли.
Никакого надрыва.
Никакой жизни.
Илья начал копать.
Архивы.
Статистику.
Изменения в поведении.
И наткнулся на странный документ:
«Программа стабилизации эмоциональной среды населения».
Без авторов.
Без подписей.
Без начала.
Как будто она всегда была.
Он нашёл человека, который согласился поговорить неофициально.
Старый психолог.
Очень усталый.
Слишком спокойный.
- Вы понимаете, что происходит? - спросил Илья.
Психолог долго молчал.
Потом сказал:
- Люди слишком устали чувствовать крайности.
- И что вы сделали?
- Мы убрали крайности.
Он произнёс это без гордости.
Без вины.
Как врач, который сообщает о побочном эффекте.
- Вы понимаете, что вы сделали? - Илья повысил голос.
И вдруг остановился.
Потому что понял:
он единственный, кто ещё повышает голос.
- Люди перестали страдать, - спокойно сказал психолог.
- Они перестали жить.
- Это не одно и то же.
Илья вышел от него с ощущением, что мир стал чуть тише.
Даже слишком.
Через несколько недель он начал замечать новое явление.
Люди перестали хотеть.
Не «меньше».
А вообще.
Карьера? - не важно.
Любовь? - возможно, позже.
Конфликты? - не имеет смысла.
Даже мечты стали звучать как что-то из чужого языка.
Илья пытался писать об этом.
Но тексты получались странные.
Слишком ровные.
Слишком спокойные.
Слишком… правильные.
И он впервые испугался не того, что мир меняется.
А того, что ему уже почти всё равно, что он об этом думает.
Последняя вспышка сопротивления случилась неожиданно.
Он встретил девушку.
Она ещё иногда смеялась.
Редко.
Но искренне.
И это было как ошибка системы.
Как шум в идеально настроенном сигнале.
- Ты тоже это чувствуешь? - спросил он.
- Что?
- Что мы… как будто перестаём быть живыми.
Она задумалась.
Слишком долго.
Потом пожала плечами:
- А зачем быть живыми, если можно быть спокойными?
Илья не ответил.
Потому что понял: это и есть новая логика мира.
Не «хорошо или плохо».
А «зачем лишнее».
И тогда он нашёл источник.
Не вирус.
Не эксперимент.
Не правительство в привычном смысле.
А идею.
Коллективное решение.
Когда-то люди массово согласились:
- Мы устали от боли.
- Мы устали от конфликтов.
- Мы устали от крайностей.
- Давайте сделаем жизнь мягче.
И система просто… исполнила желание.
Он сидел ночью в пустой редакции.
Смотрел на экран.
И впервые за долгое время попытался почувствовать что-то сильное.
Злость.
Страх.
Отчаяние.
Но внутри было тихо.
Слишком тихо.
И тут он понял главную проблему.
Не технологию.
Не систему.
Не власть.
А человека.
Человека невозможно сделать счастливым насильно.
Но его очень легко избавить от боли.
И если убрать боль полностью - вместе с ней исчезает и всё остальное.
Потому что:
нет раздражения - нет границ,
нет страха - нет выбора,
нет злости - нет сопротивления,
нет боли - нет ценности радости.
И самое страшное оказалось не то, что люди стали «пустыми».
А то, что пустота не ощущалась как проблема.
Она ощущалась как норма.
Как комфорт.
Как прогресс.
Илья понял: мир не сломался.
Он просто перестал сигнализировать о том, что ему что-то важно.
И в этот момент он впервые по-настоящему испугался.
Потому что осознал:
если человеку дать жизнь без страдания, он почти наверняка согласится.
И даже скажет спасибо.
А потом забудет, что именно в нём исчезло.
