Представьте минное поле размером в газетную полосу. Чёрные и белые клеточки, безобидные подсказки, карандаш в руках пенсионера на дачной веранде. С виду обычная головоломка для выходного дня. А под каждым словом мог лежать смысл, который цензор не замечал или замечал слишком поздно.
Кроссворды занимали последние страницы "Огонька" или "Науки и жизни". Развлечение для электрички, для дождливого выходного, для дачной веранды после обеда. Заполнил, отложил газету, забыл. Кому вообще придёт в голову искать лингвистическую дерзость между "столицей Норвегии" и "рекой в Сибири"?
И всё же самые интересные составители играли именно на этом. Не в открытую, конечно. И не так, чтобы это выглядело фрондой. Скорее это была тихая дерзость, очень точная, почти ювелирная, а в условиях советской печати такая точность значила многое.
Главлит, насколько можно судить по редакционной практике тех лет, просматривал всё, что шло в печать. Кроссворды тоже. Цензор пробегал глазами сетку: нет ли запрещённых слов, нет ли опальных фамилий, нет ли чего-то совсем явного. Если ответы выглядели чисто, материал двигался дальше.
С подсказками всё было тоньше. Их, похоже, проверяли куда менее пристально, потому что сама формулировка выглядела безобидной. Здесь и начиналась настоящая игра. Заряд прятали не в ответе, а в вопросе.
Там, где цензор смотрел мимо
Я наткнулась на подшивку "Науки и жизни" за 1974 год и не сразу поняла, что меня зацепило. Кроссворд как кроссворд: "столица Норвегии", "река в Сибири". И вдруг: "вынужденное переселение в другую страну", шесть букв. Читаешь и спотыкаешься, хотя формально ничего резкого в этой строке нет.
Ответ: "исход". Слово библейское, на поверхности нейтральное, даже книжное. Но в стране, где саму тему отъезда за границу старались не выпускать в публичный язык, такая формулировка считывалась мгновенно. Составитель прятал смысл в такой формулировке, что снаружи всё выглядело безупречно.
Цензор видел "исход". Читатель слышал совсем другое. Глаз видел одно, а в голове сразу загоралось другое. Такой ход бил сильнее любого намёка в газетной статье.
Тот же фокус срабатывал и с религиозной лексикой. Написать "бог" в обычном газетном тексте без нужной идеологической оправы было бы слишком рискованно. А в кроссворде его проводили через формулу вроде "верховное существо в религиозных верованиях". Формулировка внешне безопасная, даже чуть сухая. А ответ всё равно стоит в сетке чёрным по белому.
Кроссворд был щелью в стене: узкой, почти незаметной, но через неё просачивались слова, которым в остальной печати места почти не находилось.
Меня, кстати, всегда поражало другое. Составители кроссвордов едва ли считали себя подпольщиками или борцами. Обычные филологи, эрудиты, иногда пенсионеры с профессиональной гордостью. Им просто нужен был широкий словарь. А русский язык не виноват в том, что часть его лексики вдруг оказывалась нежелательной.
Держитесь. Самый тонкий ход был даже не в слове
По подшивкам складывается ощущение, что некоторые темы старались обходить осторожно: религию, эмиграцию, дореволюционные титулы, старую общественную лексику, кое-какие фамилии. Но русский язык устроен хитро. Берём словарь и проверяем: у неудобного слова часто обнаруживается запасной ход, а то и не один.
"Храм" можно было провести через архитектуру: памятник зодчества, купольное строение, старинное сооружение. "Граф" появлялся уже как математический термин. Цензор видел научное или нейтральное значение. Читатель вспоминал не только его. И именно на этой двойной оптике держалась вся игра.
Составитель выбирал вполне безопасный ответ, но сама подсказка вела читателя туда, куда в обычной печати лучше было не заглядывать. Четыре буквы, "место заключения", ответ: "клеть". Слово словарное, старое, придраться трудно. Но человек, который вписывал буквы, уже успевал подумать о совсем другом пространстве, о другом времени, о другой памяти. Этого хватало с избытком.
В 1970-х многие темы оставались под негласным запретом не потому, что о них не знали, а потому, что их не называли прямо. Вот почему даже такой маленький сдвиг мысли работал сильно. Формально перед тобой развлечение: сел, заполнил клеточки, перевернул страницу. А на деле между составителем и читателем возникал молчаливый сговор, которого цензор мог не заметить.
Потом я полезла в подшивки глубже и увидела одну вещь: кроссворды из "Науки и жизни" выглядели смелее, чем многие сетки из более массовых изданий. Сложнее слова, суше формулировки, меньше стерильности, больше воздуха. Глаз дёргается, когда понимаешь, насколько много в таком жанре решала интонация.
И вот тут кроссворд начинал возвращать имена
В районной прессе картина часто была обратной. "Домашнее животное", четыре буквы. "Столица Франции", пять букв. Всё аккуратно, ровно, без второго дна. Не поле с сюрпризами, а просто расчерченная страница, где никто не собирался подмигивать читателю.
Была и ещё одна хитрость, связанная с фамилиями. В кроссворд могли попадать фигуры, о которых обычная газетная статья писала скупо или не писала вовсе, если их удавалось провести через нейтральный культурный статус: композитор, учёный, автор, шахматист. Фамилия попадала в сетку не как событие, а как справка. И в этом тоже было своё лукавство.
Представьте такую строку: "русский литератор, автор романов на английском языке", семь букв по горизонтали. Цензор видел литературную подсказку. Читатель вписывал имя человека, которого публичная советская речь держала на расстоянии. Кроссворд иногда возвращал имена тише и точнее, чем могла бы вернуть большая статья.
Разница между журнальным и газетным миром кроссвордов вообще говорит о системе очень много. Одни составители позволяли себе думать шире сетки. Другие заполняли клеточки механически, без риска, без второго слоя, без этой тихой игры с подтекстом. И граница между первыми и вторыми проходила не по инструкции, а по внутреннему чувству языка.
Вот что мне не даёт покоя до сих пор. Люди, которые делали такие головоломки, не получали за свою дерзость ни славы, ни серьёзных денег. Гонорар за кроссворд был скромным, имя составителя редко кто запоминал, а неприятный разговор с редактором вполне мог случиться. И всё равно они шли в эту узкую щель между чёрными и белыми клетками, где одна неосторожная подсказка могла сказать больше, чем целая газетная колонка.
И шли добровольно. Потому что язык не умещается в рамки, даже когда его очень стараются туда втиснуть. Интересно, найдётся ли когда-нибудь человек, который поднимет подшивки за тридцать лет и честно посчитает, сколько таких маленьких "мин" прошло через советские кроссворды незамеченными.