Город приближается медленно, окутанные морозной дымкой стены кажутся непреступными. Ветер гонит по дороге серый пепел, с ненавистью швыряет в глаза. Люди кутаются в шарфы, отворачиваются, но идут готовые к бою. Лев стоит в повозке, сжав губы в тонкую линию, а руки сцепив за спиной. В груди, будто над бездной гремит сердце. С названным отцом вышло плохо. Очень и очень плохо.
Правая ладонь горит, стоит вспомнить ощущение меча, появившегося в ней. В ушах хруст, с которым мёртвая сталь пробила плотные мышцы. Вместе с этим сознание захлёстывает... животный восторг. От этого Льву становится жутко и дурно до тошноты. Оглядывается, ища спасение в почитателях. Куда ни посмотри, всюду исполненные восторга лица и горящие глаза.
Лев улыбается.
Он не может оставить этих людей... он нуждается в них не меньше, чем они в нём. Вера и любовь подписывают, наполняют силой, о которой он и подумать не мог. Нет... они дают нечто большее, чем все силы Света: уверенность. Чувство собственной важности. Орсвейн просто не имел права останавливать это! Разве он не видел, что они нуждаются в нём? Что люди страдают без помощи?
Может быть, это судьба? Может, для этого Свет одарил Льва? Вразумить сумасшедшего императора, по чьей воле люди голодают! Вернуть справедливость в этот замёрзший мир!
Зубы впились в нижнюю губу, а взгляд устремился к стенам нового города. Пальцы сжались на запястьях. Снова бессмысленное сопротивление верной безумному императору армии, снова жертвы и... снова горожане сами откроют ворота! Лев вздохнул, тряхнул кистями, вытягивая руки. Пусть. Мир жесток, но он сможет всё исправить! Выжившие будут сыты и довольны, а император... Свет ему судья.
***
Орсвейн закашлялся и перевернулся набок. Холодно. Замёрзшие вены хрустят и ломаются, сердце бьётся через раз. А сознание затуманивает боль. Глаза затянуты туманом, но и он рассеивается под напором агонии. Гигант упёр ладони в холодные доски, с трудом воздел себя над полом... В районе живота с хрустом лопнула кровавая корка льда. Рана открылась, но крови почти нет. Свет едва справляется с заживлением. Благо остальные травмы срослись. Но всё ещё сложно понять, сколько времени Орс провалялся без сознания.
Гигант воздел себя на колено, ухватился за стену и, наконец, огляделся. Вокруг разруха, сломанная мебель и обгаженный пол. На полу валяется детская игрушка, кукла в городовом сарафане... со вспоротым животом. Жёлтая солома торчит наружу отвратительными пучками. Откуда вообще в такой маленькой кукле столько соломы?
Под пальцами хрустнула промёрзшая древесина. Орсвейн поднялся и, едва передвигаясь ледяные колоды, что заменили ему ноги, двинулся к распахнутой двери.
— Какого...
Слова повисли в воздухе едва заметным облачком пара. Лагерь эльфов уничтожен, часть домов и бараков пустили на костры или повозки. Пепелища припорошены колючим снегом, из которого торчат обглоданные кости. Далеко не все животных. Орсу не доводилось видеть скелеты эльфов, но эти черепа точно не человеческие.
— Да что же с вами стало-то...
Гигант прошёлся по уцелевшим домам, под обломками разбитой тумбочки нашёл набор для шитья. Пальцы трясутся, и проклятая нить только на сотую попытку прошла через ушко иглы. Дальше работа пошла споро и края раны стянул кривой шов. Орс поморщился, проводя по нему пальцем.
Может, его спасло то, что он почти не ел последние недели? Попади содержимое желудка в рану, то никакой Свет не спасёт. Он просто не успеет срастить плоть, прежде чем начнётся заражение крови. А может, и сможет. У Орсвейна нет опыта в таких ранах. Так как никого с подобной силой он даже ранить не смог. Ни деда, ни брата. Никого. Конечно, был ещё бой с Элдрианом... но и там ничего путного не вышло.
В любом случае он жив и это главное. Значит, ещё может остановить Льва. Спасти мальчишку от себя самого. От его же юношеской глупости и чистого сердца.
Орсвейн выбрался из развалин к огромному кострищу, задрал взгляд к небу. За дымчатыми облаками проступает бронзовый диск солнца. Пугающе яркий и идеально круглый. Орс вытянул к нему руки, скрючив обмороженные до красноты пальцы.
— О, Свет! Дай мне сил! Прошу! Впервые в жизни я тебя прошу о чём-то! Ты поцеловал меня! Ты одарил мой род! Так прошу, дай мне совершить благое дело! Может это мой последний шанс сделать что-то хорошее! ДАЙ МНЕ СИЛ!
Особо крупное облако наплыло на солнце, и диск пропал. Орсвейн продолжил стоять, подняв руки и ожидая ответ. Настолько долго, что сам ощутил тщетность. Опустил и прорычал, с хрустом сжимая кулаки.
— Хорошо. Я сам.
***
Скоро даже запах кофе будет вызвать рвотные позывы, но без него я просто не осиливаю. Запястье ломит от постоянной работы стальным пером. Даже хуже, чем от размахивания мечом. Проклятье, да перо уже кажется тяжелее любого клинка, что у меня был. Спина трещит, а зад превратился в нечто плоское и состоящие из одного дискомфорта.
Откинулся в кресле и бросил подписанный документ в общую стопу. Завтра она отправится в кабинет министров для начала исполнения всех указов.
Пусть конец пеплопадов и хороший знак, но вместе с этим от меня требует чудовищно много новых решений. Начиная распределением пахотных земель, выделения налоговых послаблений и заканчивая утверждением планов реставраций столичных сооружений. Бесконечные сметы, декларации и прошения.
Увы, полнотой власти может наслаждаться только плохой правитель. А он не правит долго. Ведь даже против меня, такого замечательного, уже как минимум два восстания и с десяток заговоров! Надо быть слепым и тупым, чтобы не заметить, как вокруг Тианы увиваются благородные владетели и их прихлебалы.
Если у ведьмы родится мальчик, то даже бастардом он является легитимным наследником. Через которого можно получить трон, когда мой труп бросят в яму. Конечно, мне ещё далеко даже до старости, но нож в спину или яд вполне справятся. Ладно, допустим нож только из мёртвой стали, а таких у моих врагов нет и не привидится. Единственный клинок, трофейный, спрятан в моих покоях.
А вот яды... яды опасны. Я сам видел, как герои мрут от стрел, вымоченных в выгребной яме. А уж что со мной сделает яд, превращающий кровь в желе, или нервы в смердящую кашицу? Даже проверять не хочу.
С хрустом потянулся, чувствуя приятное расслабление в лопатках и позвоночнике. Охнул, ухватился за стол. Левую ногу простреливает колючая боль, растекается от кончиков пальцев до середины бедра. Выругался и ударил кулаком над коленом, ещё раз, изо всех сил. Покалывание отпустило, и я, чертыхаясь, побрёл к камину, когда заметил, что в щель между дверью и стеной заглядывают.
Остановился и повернулся, давая понять, что заметил.
По ту сторону пискнуло, дверь отворилась и на пороге застыла Ваюна с неизменной фрейлиной гибридом. По мне так она скорее похожа на уродливого зелёного питомца, но чем бы дитя не тешилось. Лишь бы яду в кубок не подливало. В кабинет виновато склоняясь, заглянули стражи.
— Господин... мы... ну это... как мы...
— Идите в казарму. — Со вздохом отмахнулся я. — Пусть сменщики дежурят у моих покоев, я там буду спать. Потом...
Стараясь не хромать, прошёл к камину, жестом приглашая дочь подойти.
— Прости... — Пробормотала Ваюна. — Просто мне стало интересно, чем ты занимаешься так долго.
Её подруга вообще не смотрит на меня, упёрла взгляд в пол, а пальцы сцепила в замок под грудью. На лбу выступил холодный пот, вон капля катится к острому кончику носа. Что ж, она явно знает или узнала недавно, чем я прославился в прошлом.
— Работой, — вздохнул я, указал на столбы из бумаг на столе и ряд пустых чернильниц. — Решаю, кто умрёт, а кто будет жить... и насколько хорошо.
На последних словах фрейлина дёрнулась и бросила на меня полный ужаса взгляд. Спохватилась и вновь уткнулась в пол. Ваюна этого не замечает, в девичьих глазах плещется любопытство.
— И... много кто умрёт?
— Больше, чем мне хочется.
— Так не убивай их!
— Тогда умрёт кратно больше. — Ответил я, подводя дочь к камину, взял из стопки у стенки полено.
Покрутил перед глазами, разглядывая линии колец на древесине и пытаясь угадать породу. Показал дочери.
— Представь, что люди — это дрова.
— Мне не нравится это сравнение...
— Мне тоже, но лучшего у меня нет... Ну ладно, часть людей это дрова, остальные... это всё что угодно. Холод — это обстоятельства. — Указал поленом на окно, за узором изморози среди облаков проглядывает огрызок луны. — Я могу оставить дрова как есть. Не жертвуя ими. Но тогда все мы замёрзнем и поленья сожжёт кто-то другой... ну или вообще некому будет жечь...
Я умолк, подбирая слова, всё-таки аналогии штука кривая и всегда ложная, но иначе красочно не описать. Ежу понятно, что люди не дрова, сравнивать с ними это о-о-о-очень большое упрощение.
— Поняла. — Сказала Ваюна, опустила взгляд. — Они всё равно умрут, ведь так?
— Да.
Нет. У этих людей были все шансы на выживание. Просто я решил, что от них пользы меньше, чем от других. Вот и всё. Но об этом буду молчать и отрицать все нападки. В конце концов, политика — это путь обмана. Даже себя самого.