Этот рассказ — попытка перенести мрачную, абсурдную логику тоталитарного самоистребления в декорации классической сатирической прозы. Век просвещения давно прошёл, но на этих бескрайних просторах время словно повернуло вспять. Здесь возведён в абсолют самый страшный социальный эксперимент: государство сделало страдание своей главной национальной идеей и единственным осязаемым продуктом. Смысл этой истории не в том, чтобы показать ужас физической боли, а в том, чтобы обнажить трагедию ментального плена, где жертва искренне гордится своим палачом, а отказ от человеческого счастья считается высшим проявлением духовного величия.
Доктор Николай Евграфович Крылов сидел у раскрытого окна земской больницы и смотрел, как на госпитальный двор опускаются серые, липкие сумерки. Пахло мокрой крапивой, карболкой и почему-то горелой рожью. В углу кабинета слабо сипел старый самовар, но заварки не было уже третью неделю — вместо неё заваривали сушёную брусничную кость, отчего изо рта потом весь день пахло железом и тленом.
Николаю Евграфовичу шёл сорок седьмой год, но выглядел он на все шестьдесят: сутулый, с прозрачными, точно выстиранными глазами и глубокой складкой у переносицы, в которой, казалось, навсегда застряла вековая пыль этой губернии.
— Вы бы прилегли, доктор, — тихо проговорила Аглая Сергеевна, фельдшерица, перебирая в плетёной корзине серые бумажные пакеты с порошками. — Третьи сутки на ногах. Опять из третьей волости привезли... мальчонку. И ведь знали, что мост через Вытегру рухнул ещё при покойном государе, знали, что трясти будут по колдобинам двенадцать вёрст на телеге без рессор. Зачем везли? Чтобы умер обязательно в казённом доме, по форме.
Крылов не ответил. Он вынул из кармана пожелтевшую от табачного дыма газету «Губернские Ведомости» за прошлый четверг. На первой полосе крупными, жирными литерами, под которыми уже успела расползтись масляная клякса, было напечатано: «О высочайшем утверждении Устава о Всеобщем Долге Терпения. Отныне благополучие телесное признаётся ересью пагубной, супротив духа нашего исконного направленной».
— Знаете, Аглая Сергеевна, — глухо начал он, не оборачиваясь, — я ведь третьего дня в уезд ездил. К предводителю дворянства. Привёз ему смету на новые хирургические ножи и стёкла для операционной. Старые-то совсем ослепли, ничего не видно, режем спинным мозгом, на ощупь... А он сидит, чаёк пьёт с вишнёвым вареньем, мух газетой бьёт. Посмотрел на меня так ласково, как на юродивого, и говорит: «Вы, Николай Евграфович, человек ума тонкого, европейского, а главного закона здешней механики не понимаете. Зачем нам стёкла чистые? Ежели мужик страдать перестанет, он ведь думать начнёт. А ежели он думать начнёт, кто ж тогда в рекруты пойдёт? Кто на болотах новые гати своей костью мостить станет? Нам, говорит, стерильность ваша — как французу баня. От неё дух слабеет».
Доктор отошёл от окна, налил в чашку мутного брусничного кипятка и долго смотрел, как на дне оседает розовая пыль.
В этой огромной, раскинувшейся на тысячи вёрст империи, где даже облака, казалось, летели по какому-то особому, циркулярному предписанию, давно уже не строили заводов для нужд человека. Фабрики выпускали исключительно шинельное сукно, казённые гробы и чугунные памятники. Жизнь человеческая здесь не текла, а отбывалась, как повинность. Самым страшным грехом считалось изъявление радости. Год назад в соседнем уезде мещанин Рыжов устроил во дворе качели для детей и покрасил забор в жёлтый цвет — так соборный протоиерей лично приехал, забор велел топором изрубить, а Рыжова притянули к ответу за «внесение соблазна и умаление священной скорби».
— А помните, — Аглая Сергеевна грустно улыбнулась, её бледные пальцы замерли на аптечной склянке, — десять лет назад из столицы инженеры приезжали? Хотели железную дорогу к нам тянуть, элеваторы строить, чтобы зерно не гнило в амбарах. Говорили, цивилизация придёт, лавки откроются с заморскими товарами, машины...
— Помню, — отозвался Крылов и горько усмехнулся. — Куда им. Волостное правление тогда постановило: машины те — от лукавого, от них земля чернеет и девки перестают рожать в поле. Инженеров тех в острог посадили за «покушение на святую скудность». У нас ведь как принято: пускай гниёт рожь, пускай дети от корёжа по избам мрут, но чтоб порядок был идеальный, вековечный. Чтобы и через сто лет внук этого мужика сидел в такой же луже, с такой же лучиной и так же истово молился на портрет начальника участка.
За дверью раздался глухой, надрывный стон. Николай Евграфович вздохнул, привычным движением поправил пенсне на повлажневшей переносице и пошёл в приёмный покой.
На деревянной лавке, покрытой рваным армяком, лежал молодой парень, лет двадцати, с испитым, серым лицом. Это был Митька, сын местного кузнеца. Нога его, попавшая под тяжёлый молот, превратилась в багровое месиво, от которого уже шёл сладковатый, страшный запах гангрены. Рядом на коленях стояла старуха-мать, в чёрном платке, и не плакала даже, а как-то деревянно, ритмично раскачивалась из стороны в сторону.
Крылов осмотрел рану. Резать надо было немедленно, выше колена, пока зараза не ушла в пах. Но инструментов не было, ампутационный нож зазубрился, а эфир для наркоза закончился ещё весной.
— Что ж ты, парень, три дня ждал? — тихо спросил доктор, вытирая руки о несвежее полотенце. — Почему сразу не пришёл, когда только придавило?
Митька тяжело открыл мутные глаза, обвёл ими побеленные, в трещинах, стены больницы, задержал взгляд на тусклой иконе в углу и прохрипел, кривя рот от нечеловеческой судороги:
— Так ведь... батюшка сказывал... терпеть надо, ваше благородие. Ежели помучаюсь тут, на землице-то, значит, государству нашему польза выйдет... Нас англичанин с немцем за то уважают, что мы супротив ихнего брата любое мучение принять можем. Они-то, слабаки, чуть что — кдохторам бегут, таблетки жрут. А мы... мы сильные. Мы и без ноги... в землю ляжем, коли приказ будет.
Доктор посмотрел на него с такой глубокой, невыносимой жалостью, что у него самого перехватило горло. Ему захотелось закричать, схватить этого дурака за плечи, потрясти и заорать на всю губернию: «Да пойми же ты, несчастный, нет в твоей боли никакой пользы! Никакому государству твоя сгнившая нога не нужна, кроме как для отчёта в канцелярии! Тебя убивают, сынок, просто так, ни за что, ради красивой строчки в рапорте!»
Но он ничего не сказал. Он знал, что если скажешь это — Митька сам же первый побежит жаловаться уряннику. Это была какая-то высшая, непостижимая умом круговая порука страдания. Здесь все были соучастниками собственной казни и гордились тем, как лихо у палача заносится топор.
Николай Евграфович подошёл к шкафчику, достал кусок чистой холстины и старую, тупую пилу.
— Держи его, Аглая Сергеевна, — тихо скомандовал он.
...Через час всё было кончено. Митька лежал без памяти, дыша редко и свистяще. Старуха-мать истово крестилась на угол, шепча: «Слава Тебе, Господи, отмучился сокол... На всё воля казённая».
Доктор Крылов вышел на крыльцо. Дождь перестал, но воздух был тяжёлым, холодным. Далеко за лесом, где проходила невидимая граница с чужим, непонятным миром, небо было светлым и чистым. А здесь, над земской больницей, над покосившимися избами, над бесконечными чёрными полями, висела плотная, непроглядная ночь.
Николай Евграфович вынул серебряные часы, посмотрел на циферблат и подумал, что завтра приедет ревизор из губернии проверять, насколько усердно больница исполняет новый Устав о Терпении. Придётся писать отчёт, выдумывать цифры, лгать... Он спрятал часы, поднял воротник старого пальто и медленно пошёл по жидкой грязи в свою пустую квартиру, точно зная, что ни завтра, ни через год, ни через век на этой земле ничего не изменится. Ибо самый главный, неписаный закон этой империи гласил: чтобы выжить, нужно обязательно умереть. И никто, решительно никто не знал — зачем.
Герои старых книг верили, что «через двести-триста лет жизнь на земле будет прекрасной, изумительной». Герои этой антиутопии ни во что подобное уже не верят. Их единственная цель — передать эстафету боли дальше, из поколения в поколение, замкнув исторический круг. Но финал у любого культа смерти всегда одинаков — это пустота и забвение. Спасение этой земли начнётся не с новых циркуляров или геополитических побед, а с одного простого, но самого революционного шага: когда человек внутри собственной души наконец-то выберет жизнь, а не священное право умереть за чужой миф.
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Здесь вы меня не потеряете https://t.me/shipshard
Государственный контракт на страдание: как "терпи и не помирай" стал нашей национальной идеей