На второй день Варя впервые помогает деду на пасеке — неловко, боязливо, но Илья Семёнович терпеливо объясняет, как обращаться с пчёлами, чтобы они не жалили. Она случайно роняет рамку с сотами, пчёлы сердятся, её жалят в руку, и от боли она сначала плачет, а потом вдруг смеётся — потому что понимает: бояться больше нечего. Вечером дед рассказывает ей историю о том, как сам пришёл к пчёлам сорок лет назад, спасаясь от городской суеты.
Утро выдалось ясное, росистое — таким бывает только в середине июня, когда земля уже прогрелась, но воздух ещё хранит ночную свежесть. Варя проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в стенку баньки — глухо, размеренно, как дятел.
— Вставай, соня! — донёсся голос деда. — Пчёлы уже час как работают, а ты всё спишь.
Она натянула ситцевое платье, сунула ноги в старые туфли — других не взяла, не думала, что придётся ходить по траве, — и вышла. Солнце стояло уже довольно высоко, и вся пасека была залита золотым, мёдным светом. Пчёлы гудели так сильно, что воздух, казалось, дрожал от этого звука.
Дед был уже при деле — в холщовой рубахе, с дымарем в одной руке и стамеской в другой. Он открывал улей, осторожно вынимал рамки, осматривал соты, и пчёлы вились вокруг него тучей, но не жалили — только сердито гудели, предупреждая: не тронь, это наше.
— Доброе утро, — сказала Варя, подходя ближе.
— Доброе, если не врёшь, — ответил дед, не оборачиваясь. — Садись вон на скамью, смотри и учись. Потом будешь помогать.
Она села. Смотреть было интересно и страшно. Пчёлы ползали по рамкам, по рукам деда, по его лицу — он не смахивал их, не отгонял, только иногда дул на них, и они, недовольные, взлетали, но тут же возвращались.
— Они вас не трогают? — спросила Варя.
— А зачем им меня трогать? — ответил дед. — Я им не враг. Я хозяин. Они знают: я пришёл не грабить, а посмотреть, как они живут. Помочь, если надо.
Он закрыл первый улей, перешёл ко второму. Варя встала, подошла поближе, чтобы лучше видеть. Пчёлы загудели настороженнее — почуяли чужого.
— Ты не дыши на них, — сказал дед. — И не делай резких движений. Они боятся резкого — думают, что нападают. Сядь лучше в сторонке, не торопись.
Она отошла, села на траву, поджав ноги. Пчёлы успокоились. Дед продолжал работать, и Варя смотрела на его руки — большие, узловатые, с тёмными пятнами от старых укусов — и вдруг поняла, что эти руки умеют то, чего не умеют никакие другие: разговаривать с пчёлами. Без слов. Без крика.
Через час он позвал её:
— Иди сюда. Будешь учиться держать рамку.
Она подошла, и он вложил ей в руки тяжёлую, покрытую сотами дощечку. Пчёлы тут же полезли на её пальцы — ползали, шевелили усиками, но не жалили. Варя замерла, боясь дышать.
— Дыши, — сказал дед. — Они чувствуют твой страх. Если боишься — они нападут. А если спокойна — и они спокойны.
Она попыталась успокоиться. Закрыла глаза, глубоко вздохнула. Открыла — пчёлы всё так же ползали по её рукам, но уже не так настороженно, а как-то деловито, будто проверяли: кто это к нам пожаловал?
— Хорошо, — сказал дед. — А теперь поверни рамку, посмотри, где мёд, а где расплод. Видишь, ячейки запечатаны — это мёд. А вот эти, открытые — там личинки, их трогать не надо.
Варя повернула рамку неловко, слишком быстро — и в этот момент что-то острое, огненное впилось ей в запястье. Она вскрикнула, выронила рамку, и пчёлы, разозлённые ударом о землю, бросились на неё — целым роем, злым, жужжащим.
— Стой! — крикнул дед, но она уже побежала, отмахиваясь руками, и пчёлы гнались за ней, жаля в шею, в руки, в спину.
Она вбежала в избу, захлопнула дверь, прижалась к косяку. Сердце колотилось, в ушах звенело, и каждый укус горел, как маленький костёр.
Дед вошёл через минуту, спокойный, только посмеивался:
— Ну что, познакомилась? Первый раз — оно всегда так. Потом привыкнешь.
— Они меня убили! — закричала Варя, показывая распухшие, красные руки.
— Не убили, а укусили, — поправил он. — И то за дело. Не надо было рамку бросать. Напугала их — они и защищаются.
Он достал из шкафа баночку с жёлтой мазью, похожей на мёд, но с резким, травяным запахом, и стал мазать укусы. Боль утихала, и Варя, понемногу успокаиваясь, начала вдруг смеяться — сначала тихо, потом громче, почти истерически.
— Чему радуешься? — спросил дед, хмурясь.
— Не знаю, — сказала она, вытирая слёзы (от смеха или от боли — непонятно). — Я столько времени боялась пчёл, а теперь они меня укусили — и бояться стало нечего.
— Верно, — кивнул он. — Бояться — оно только поначалу. А как укусит — понимаешь: не смертельно. И живёшь дальше.
Они сидели на кухне, пили чай с тем самым мёдом, который она вчера хвалила. Варя баюкала опухшую руку, но уже не злилась, не обижалась. Даже чувствовала какую-то странную гордость: её ужалили — и она не умерла.
— Дед, — спросила она, — а вы всегда здесь жили?
— Не всегда, — ответил он, отхлёбывая из блюдца. — Я из города бежал. Сорок лет назад. Надоела суета. Работал инженером, деньги были, квартира большая. А внутри — пусто. Как в колодце без воды.
— И вы бросили всё? — удивилась Варя.
— Бросил, — просто сказал он. — Приехал сюда, купил участок, посадил пчёл. Сначала не получалось — мёрзли, болели. А потом привык. И я привык. Теперь не представляю другой жизни.
— А не жалко?
— О чём жалеть? — он пожал плечами. — О деньгах? О квартире? О людях, которые только о себе и думают? Нет, Варя, не жалко. Я здесь — настоящий. А там — я был игрушечный.
Она задумалась. Её отец — такой же инженер, как когда-то дед, — тоже вечно занят, вечно суетится, вечно недоволен. И она сама — такая же? Игрушечная? Бегает, кричит «хочу в театр», доказывает что-то, кому-то...
— А что же такое счастье, дед? — спросила она.
— Счастье — это когда у тебя не болит спина по утрам? — усмехнулся он. — Или когда пчёлы не жалят? Нет, Варя, счастье — это когда ты просыпаешься и знаешь, зачем ты проснулся. И радуешься этому.
— А вы радуетесь?
— Каждый день, — сказал он. — Потому что пчёлы ждут. Соты надо проверять. Мёд качать. А вечером — тишина. Сидишь, слушаешь, как лес живёт. Разве это не счастье?
Она не ответила, но подумала про себя: может, и счастье. Только как объяснить это отцу? Как объяснить себе? И нужно ли объяснять — или просто жить?
После чая дед повёл её на пасеку снова — показать, как успокоить пчёл дымом, как открывать улей без суеты, как не бояться. Теперь Варя стояла рядом, не отступала, хотя руки ещё горели от укусов.
— Дыши, — напомнил дед. — Ровно. И не думай о страхе. Думай о том, что пчёлы — это работа. И они её делают. А ты делаешь свою.
Она кивнула. Взяла дымарь, подала деду. Пчёлы гудели, но уже не казались враждебными — просто занятыми, озабоченными своими пчелиными делами.
— Ничего, — сказала она самой себе. — Я привыкну.
— Привыкнешь, — усмехнулся дед. — Куда ты денешься. Ты — моя внучка. А пчёлы — моя семья. Значит, и твоя.
Он положил ей на плечо тяжёлую, мозолистую руку, и Варя вдруг почувствовала тепло — не от солнца, а от этого прикосновения, от этих слов. Ей показалось, что дед говорит не только о пчёлах. Он говорит о чём-то большем — о том, что в мире есть вещи, которые не надо объяснять. Их надо просто чувствовать.
Вечером, когда солнце снова село за лес, они сидели на крыльце. Варя перевязывала укушенное запястье чистой тряпицей, а дед курил свою короткую трубочку.
— Дед, — спросила она, — а бабушка тоже вас отсюда не выгоняла? Не хотела обратно в город?
Дед помолчал. Потом сказал негромко:
— Бабушка была городская, из интеллигентных. Сначала плакала, просилась обратно. А потом — полюбила. Пчёл полюбила. Лес. Тишину. И меня — тоже. Да так полюбила, что и после смерти здесь осталась. Под старой липой похоронена.
— Вы её любили? — спросила Варя.
— Всю жизнь, — просто ответил он. — И сейчас люблю.
Больше он ничего не сказал, только выпустил колечко дыма и долго смотрел на него, как смотрят на что-то очень далёкое, но родное.
Варя не стала расспрашивать. Она знала — такие вещи не спрашивают. Их чувствуют.
Ночью, лёжа на сеновале, она снова слушала пчёл. Теперь их гул не пугал, а успокаивал. И в этом гуле, в запахе сушёных трав, в шорохе леса за стеной было что-то обещающее — то, чего она никогда не чувствовала в городе.
«Может, я тоже когда-нибудь захочу здесь остаться, — подумала она. — Может, это и есть моё счастье. Не театр, не аплодисменты, а этот свет в окне, этот мёд, эти руки деда...»
Она зевнула, повернулась на бок и заснула — легко, без тревог, без обид. А во сне ей приснились пчёлы — большие, золотые, они летели над полем, и она летела вместе с ними, и ей было радостно и свободно, как никогда в жизни.
А на крыльце всё ещё сидел Илья Семёнович. Он докурил трубку, потушил её о подошву и прошептал в темноту:
— Ну, здравствуй, внучка. Здравствуй, новая жизнь. Кажись, начинается.
Зажглась звезда над лесом — одна, потом другая. Пчёлы угомонились. Только сверчок за печкой вёл свою бесконечную, монотонную песню о том, что всё идёт как надо. И, наверно, так оно и было.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :