(Продолжение. Все главы здесь)
Первое, что заметили, еще поднимаясь, — дымы. Захватчики не торопились, действовали методично, аккуратно, продуманно. И с размахом. Густая зелень скрадывала звуки, но то и дело доносились до нас раскаты взрывов и треск ружейных залпов. Иногда на открытых местах возникали крошечные на таком расстоянии фигурки людей: все, как и встреченный нами отряд, двигались строем. Имелись у викингов и стрелки с ружьями наготове, и рубаки с поднятыми щитами.
От того места, где произошла последняя стычка, расходились три или четыре отряда — видно, те, кто пришел на подмогу, но так и не отыскал нас по следам. Может, просто поленились искать: при их методичности рано или поздно противники неизбежно должны были наткнуться на нас.
Горели постройки. Пришельцы деловито выжигали древние кумирни и жилые срубы, предварительно наверняка разграбив их. Заросли, из-за высокой влажности, пожарам сопротивлялись, но захватчики на подветренной стороне разводили обильно чадящие костры — выкурить нас хотели. (Едва я так подумал, мне страшно захотелось кофе с сигарой. Такие вот странные ассоциации.)
В овраги, в расселины и даже просто в густые купы кустарника пришельцы забрасывали гранаты. Пороха не жалели.
Между драккаров шнырял знакомый плот…
— Они убивают остров, — потрясенно прошептала Настя. — Зачем?
— Вот тебе, Рудя, еще один из обликов фашизма, — сказал я. — Война на истребление, хотя бы с самой природой. Главное — иметь при этом серьезную морду и святую убежденность в своей правоте.
— Не надо меня учить, — ответил саксонец. — Я и сам могу сказать, что фашизм — мерзкая задумка.
— Вот как? Даже при том, что фашизм — блестящий повод бить евреев?
— Оставь, — досадливо отмахнулся Рудя. — Что такое евреи, как не явление природы? Я имею в виду — как и мы, нормальные люди. Что бы я ни думал о Платоне, в этом он прав: всех нас сотворил один Отец Небесный, видимо, все мы ему зачем-то нужны.
— Рудя, — заметил я, — ты говоришь вроде бы убежденно, но не смотришь мне в глаза. Колись давай: что у тебя на уме в самом деле?
Рыцарь вздохнул и сознался:
— Когда меня готовили к пыткам, привели лекаря, чтобы он меня осмотрел и сказал, сколько я выдержу. Лекарь был евреем. Он был очень нехорошим человеком, смеялся и злорадствовал надо мной. Он последний еврей на свете, из-за которого я изменил бы свои взгляды. Но… мне вдруг подумалось: юде — в самом сердце Готтенбурга! Что это — насмешка судьбы? Если ненавидеть евреев, — глупость, но ненавидеть и при этом лечиться у них — это как назвать? И вот я подумал: единственный способ решить еврейскую проблему — это самим научиться быть лучше евреев во всем.
— Но еврейская проблема сама по себе никуда не девается? — уточнил я.
— Конечно! Ты что, забыл, о чем я тебе рассказывал зимой?
Что ж, сверхновые звезды и те рождаются чаще, чем совершаются перевороты в человеческом сознании…
— Господи, как вы можете говорить о всяких глупостях, когда тут…
— Это они от нервов, Настя, — пояснил кот. — Да, любезные мои судари, у нас сейчас куда более насущная проблема — не еврейская, а, я бы сказал, международная. В виде сборища подонков всех наций. Кажется, по мере удаления от побережья они укрупнили отряды. Человек сорок остаются на пляже, перевозят что-то на шлюпках. А вот сколько их по острову ходит? Надеюсь, ван Дайк не соврал и их не больше трехсот…
Я не стал ничего говорить. Какая, в сущности, разница, триста их или пятьсот? Если вручную с каждым работать — в любом случае запаришься.
Одно очевидно: если бы не сложность ландшафта они уже сейчас закончили бы прочесывать Радугу.
— Я их убью, — заявила Настя. — Я пожелаю им всем смерти. Если уж и в первый раз вышло, то теперь меня на всех хватит.
Я промолчал.
— Я их убью… — повторила Настя.
Чего она ждала от меня — благословения? Я промолчал.
— Пойдемте к Цветку, — сказала она.
Последний рывок, подумалось мне.
* * *
К счастью, поляна просматривалась не со всего острова, частично ее прикрывали деревья и взъем террасы, приютившей озеро. И тем не менее было ясно, что заметить нас могут в любую минуту.
Но тянуть все равно не имело смысла.
Мы с Рудей проверили пистолеты и сложили небогатый арсенал под цветущим кустом, от которого открывался прекрасный вид на тропинку, ведущую к краю террасы. Тут же запалили небольшой костерок.
— Чудо, — позвала Настя. — Не хочешь на Цветок поближе глянуть?
— Хочу. Позволишь?
— Конечно. Идите все!
Мы вышли на открытое место. Среди ярких цветов, устилавших поляну, тот, на который указала девушка, совершенно терялся. Но это, несомненно, был он. Разрыхленная земля свидетельствовала о недавней пересадке. Из семи лепестков наличествовали только шесть, причем один был явно поменьше и помоложе остальных — в точности как Настя и рассказывала.
Вот он какой, аленький цветочек… Огнецвет, так его Настя назвала. Да, он терялся среди прочих, а огнецветов на поляне было немало, но лишь до тех пор, пока не останавливался на нем пристальный взор. Тогда Сердце острова, не торопясь объявить о себе неземным блеском, неспешно раскрывало всю глубину своей красоты.
И вроде бы — что в нем такого? Цветок и цветок, со щербинкой. Шесть лепестков цвета огня, алые на концах, золотистые у основания, с проблеском изумрудной зелени между ними. Пушистые листья, по форме напоминающие старого доброго конторщика фикуса. А в чашечке — голубые и синие тычинки, почти фиолетовые в центре.
Эти переливы цветов были настолько гармоничны, что казались подвижными… Словно что-то все время менялось в цветке… У меня закружилась голова, и я распрямился, обнаружив, что давно уже толком не дышу.
Да, пожалуй, я поторопился назвать цветок невзрачным. Ни один другой огнецвет не притягивал взора с такой силой.
От моего движения очнулись и другие — оказывается, все, даже котеныши, стояли неподвижно, зачарованные неизъяснимой прелестью цветка.
— Сколько у нас времени, как думаешь? — спросил я кота как самого глазастого в нашей компании.
Он понял, о чем речь, оглянулся на открывающуюся от озера часть острова.
— Немного есть. Если викинги продолжат в том же духе, думаю, к вечеру осмотрят все от пляжа до подножия, займут наблюдательные посты, и Черномор прикажет занять гору. С вершины весь остров как на ладони. Но часа два у нас должно быть, если не заметят.
Как по команде, мы пригнулись.
— Значит, можно еще окопаться. Рудя, у нас веревка есть?
— А как же! — Саксонец похлопал рукой по своей суме. — Маловато, правда.
— Можно натянуть поперек тропы, викинги в траве едва ли заметят, упадут.
— А что толку?
Я пожал плечами:
— Мелочь, а приятно.
— Не умеешь ты, Чудо-юдо, оборону держать, — снисходительно заметил Рудя.
— Естественно. В моем мире военное ремесло продвинулось далеко вперед, тактика ведения боя принципиально изменилась…
У Руди загорелись глаза.
— Ты мне расскажешь?
— Только не сейчас, ладно? Вот если живыми останемся — непременно расскажу. А сейчас ты у нас — ведущий специалист, так что давай, выкладывай соображения.
— Да, конечно, — сказал Рудя, осматриваясь. — Так. Ага, то-то думаю, на что это похоже? Мой дедушка под Зальцбургом оказался в таком же положении. Он рассказывал, что спрятал тяжелую конницу на склоне, около обозов, и когда пехотинцы сделали вид, что дрогнули под натиском врага…
— Рудя, мы не под Зальцбургом. И конницы у нас нет.
— Да, да… Эх, сюда бы штук шесть пушек…
— И пушек нет. Даже одной.
— Тут и катапульты подошли бы.
— Я всегда думал, что катапульты — осадные орудия.
— Когда шарахнешь по толпе — врагу наплевать, осадное оно или нет, — ответил Рудя. — Мой дедушка под Бельско-Бялой, застигнутый врасплох на переходе, велел собрать катапульты и так удачно ударил по центру пехотной фаланги, что…
— Рудя, у нас все равно нет катапульт.
— Что ты меня все перебиваешь? — возмутился рыцарь. — Я вспоминаю самые удачные сражения в истории войн, чтобы выбрать наиболее подходящую тактику. И кое-что уже выбрал.
— А именно?
— Надо настрогать рогаток и расставить в траве. Это тебе не веревка, тут уж, если напорются…
Я, признаться, не нашел связи между этой идеей и помянутыми Рудей историческими примерами, однако согласился.
— Неплохо звучит. Иди начинай, я сейчас, — сказав так, я обратился к Баюну: — Если все пойдет, как мы думаем, такая заварушка начнется, что детям здесь точно не место. Прямо сейчас отправляйся на поиски укрытия. Уведешь туда котят, а дальше смотри по обстоятельствам. Но, честно говоря, лучше с ними и оставайся. Стрелок из тебя неважнец, для рукопашной тоже ростом не вышел. А разведка тут уже не понадобится. Так что детей спасай.
Баюн церемонно наклонил голову:
— Благодарю за заботу, не сомневайся, я обязательно воспользуюсь твоим великодушным предложением. Укрытие пойду искать немедленно, но время, когда нужно будет оставить тебя, позволь определить самому.
— Без базара, хвостатый, — ответил я.
Баюн созвал семейство, построил, велел хором сказать: «Спасибо, дядя Чудо-юдо, удачи и до скорого свидания», — и увел в дебри разнотравья. Я помахал им вслед лапой и обратился к грустно улыбавшейся девушке.
— Настена, не хочу навязывать свое мнение, но, кажется, есть вариант… — Я наконец-то вспомнил, что за мысль проклюнулась у меня во время последней стоянки, — Ты ведь согласна с тем, что викинги, воюющие с самим островом, омерзительны? А могла бы ты пожелать, чтобы они увидели себя со стороны?
— Косоглазие, что ли, наслать? — не поняла Настя.
— Да нет, боже мой, я в нравственном смысле! Пусть они увидят себя такими, какими видим их мы. Пусть ужаснутся низости своего падения…
— И раскаются, грешники? Чудо-юдо…
Ее взор осветился, словно бы отблеском незримого, но ощутимого сияния Цветка… Нет, в тот момент мне подумалось другое. Наверное, это было слишком смело с моей стороны, но я вдруг подумал: это сияние нежности…
— Чудо-юдо, — сказала она. — Такое чудо и ангелам Божьим не всегда сотоворить дано сотворить дано, а ты меня просишь. Но попробовать… пожелать этого… Да, я могла бы. Пожелать…
И тут неожиданно странная дрожь пронзила меня. Это воспринималось как вибрация чуть ли не на атомарном уровне. Тотчас возникло ощущение, будто меня закружил смерч. На миг в глазах помутилось…
И мир изменился. Я не могу этого объяснить — не потому, что слов не нахожу, а потому, что не могу выделить из них самые верные. Слишком много сравнений — и ни одного совершенно точного.
Ну примерно как собственный голос в записи услышать. Или долгое время смотреть через синий светофильтр, а потом сменить его на зеленый. Или — вот, пожалуй, довольно точное сравнение — походить на ходулях и спрыгнуть с них.
Настя ахнула и отшатнулась, а глаза ее округлились так, что мне страшновато сделалось.
— Чудо-юдо? — послышался невдалеке возглас Руди. — Что с тобой?
— Что со мной? — переспросил я.
И не узнал свой голос. То есть не сразу узнал. Потому что это был именно мой голос — мой, а не Чудо-юдин! Я поднес к лицу руки — руки, а не лапы. Правда, не совсем такие, какие вечность назад стучали по клавишам компьютера. Я изменился. Очевидно, нагрузки, которым я подвергал тело чудовища, сказались и на моем собственном облике, и теперь я с удивлением обнаружил у себя широкие плечи и развитую грудную клетку, а не выставку ребрышек. И все же это был я…
Рудя, подбежав, восхищенно цокнул языком:
— Анастасия, ты его расколдовала!
Однако Настя не спешила разделять восторги. Богатая гамма чувств сменилась на ее лице, а потом вдруг губы девушки разъехались в стороны, и она заревела — да от души, с чувством, в голос, как, я думал, умеют только младшие сестры детсадовского и начального школьного возраста, когда жестокий старший брат — умник! — под предлогом приготовления уроков сметает со стола любовно составленный кукольный сервиз.
— Настя, ты что? — кинулись мы наперебой утешать ее.
Рудя поднес ей флягу с водой.
— Господи, да что же я за дура-то такая? — выговорила девушка, отпив два глотка и пролив не меньше пяти. — Это же я желание загадала… Подумала про то, что нужно пожелать, а пожелала то, что захотелось… Глупость пожелала!
— Разве может быть глупостью развеяние злых чар? — подивился Рудя. — Воистину правы те, кто вещает, будто чистое сердце любящей девы способно разрушить черные козни колдовства…
— Что ты глупости мелешь? — прошипел я.
— Какая любовь? — в тон мне воскликнула Настя. — Это глупое минутное желание глупой девки: посмотреть, а каков он, Чудо-юдо, на самом деле? Просто любопытно стало… И вот на любопытство лишний лепесток ушел!
Я взглянул на огнецвет — и правда, на моих глазах один из лепестков пожух и упал наземь. Осталось пять.
— Да нечего убиваться, — как можно более ласково сказал я, прикасаясь к ее щеке (и поражаясь забытой остроте ощущения).
— Ага, скоро враги придут, а ты с человеческими силами! Чудо, я же не знаю, получится ли у меня пожелать — искренне, глубоко, — чтобы ты опять страшным чудовищем сделался!
— Получится, — убежденно (надеюсь, так это прозвучало) сказал я. — Конечно, получится. Не думаю, что я такой уж писаный красавец, чтобы внешностью моей дорожить.
— Так ведь лепестки не бесконечны, — возразила Настя и тут же спохватилась: — Да, конечно, сейчас попробую. Я пожелаю, сейчас, сильно-сильно…
Я поправил на плечах съехавшую тунику и замер, ожидая нового водоворота ощущений. Однако ничего не последовало. И ни один лепесток на семицветике не почернел.
— Не получается, — всхлипнула Настя, уже готовая, казалось, зарыдать по новой.
— И не получится, — раздался совсем рядом давненько не слышанный, но мгновенно узнанный голос.
* * *
Заллус стоял за нашими спинами. То есть не сам Заллус, конечно, а только его тень, фантом, звучащая голограмма. Я лично убедился в этом, попытавшись схватить его за руку.
Он как будто и внимания на меня не обратил.
— Слишком редко бывает так, чтобы за короткий срок глубинные желания человека претерпели столь радикальные изменения, — продолжил колдун. — Так что не старайся, девица, не изводи себя. Поразительно, — с восторгом произнес он, глядя на цветок. — Великолепно…
— Заллус, ты бы вокруг оглянулся, — предложил я. — Погляди — по твоему острову разгуливает банда оголтелых мерзавцев. Ты рискуешь остаться вообще без острова, если ничего не предпримешь.
— Да, мой остров, — невпопад сказал Заллус. Огляделся и вдруг заявил: — Я предлагаю вам сдаться. Викингов мне не жаль, но голландцы — исполнительные работники, да и вообще, теперь вся эта возня теряет смысл, а я не люблю ничего бессмысленного. Обещаю отпустить вас всех живыми и никогда не преследовать, если вы немедленно разойдетесь по домам. Включая тебя, Кирилл. В моем отношении к вам нет решительно ничего личного, так что можете мне верить.
— Заллус, Черномор захватывает остров! — воскликнул я, уже чувствуя, что сморозил глупость, но еще не совсем осознав, в чем именно она заключается.
Самым сообразительным опять оказался кот, вынырнувший из травы со словами:
— Так вы с ним и впрямь заодно? Во всем — заодно?
— Конечно. Черномор — мой верный слуга. Ну может, и не очень верный, но достаточно надежный. Вы привели меня к Сердцу острова, и этого с вас довольно. Я даже благодарен вам. Потому и предлагаю уйти, пока живы и здоровы.
— Неужели тебе настолько наплевать на собственный остров? — поразился я. — Ты посмотри, что твои разлюбезные викинги с голландцами творят: жгут, рушат, вытаптывают. Тут же ничего расти не будет…
— Этот остров — не мой! — прогремел Заллус — Он станет моим, когда преобразится по моей воле, а пока это свалка заплесневелых древностей! Но я не собираюсь ничего с тобой обсуждать. В последний раз предлагаю воспользоваться моей добротой и покинуть Радугу! И не пытайся тянуть время, это бесполезно. Неопытная, не осознающая своих желаний девица лишила тебя единственного преимущества, которого все равно было недостаточно для победы. У вас был бы шанс, научись ты создавать магические артефакты. Тут ты меня удивил. Просто поразительно, как с твоим воображением ты, Кирилл, ни до чего не додумался. Но даже если бы ты воплотил свои самые смелые фантазии — тебе не устоять перед моим воинством!
— Твое воинство? — переспросила Настя. — А вот мы сейчас посмотрим, что с твоим воинством сделается, нечестивец! Ты тут распоряжаешься, мертвая душа, идол поганый? А я, знаешь ли, желаю — от души желаю, — чтобы все люди, которых ты привел сюда, подохли! Умерли — немедленно, быстро, безболезненно и мгновенно! Я этого очень сильно же-ла-ю!
Заллус усмехнулся. Я поглядел на семицветик — лепестков по-прежнему оставалось пять.
— Бесполезно, — сказал колдун. — Мудрый Баюн ошибся только в одном: дело в тебе. Ты не способна пожелать смерти…
— Так ты был рядом с нами, когда… — ахнул кот. — Наблюдал! От нас же услышал о Сердце острова…
Заллус дернул плечом.
— Несмотря на то, что ответ вроде бы очевиден, я хочу еще раз спросить, теперь уже действительно в последний раз: не собираетесь ли вы…
— Чудо-юдо! Берегись! Они близко, они уже почти тут! Бере… Ой! А где Чудо-юдо?
— Я за него, — сказал я. — Платон, ты как здесь оказался? Что это на тебе? Зачем ты вернулся?
Да, это был Платон. Запыхавшийся, взопревший под броней на манер бахтерца поверх кольчуги, в скособочившемся островерхом шлеме и с боевым топором в руке. Лезвие топора было окрашено кровью.
— Я его расколдовала, Платоша! — объявила Настя.
— Здорово! — улыбнулся новгородец и спохватился: — Только не вовремя! Пока этот вам зубы заговаривает, вороги уж совсем близко подошли.
Мы вскочили. На тропе пока никого не было видно, однако и сама тропа — понятие довольно условное, все-таки на Радуге нет крупных животных, которые бы проторили путь к водопою. Просто некое пространство между деревьями. По-настоящему хорошо эта «тропа» просматривалась от силы метров на пятьдесят.
— Вот-вот появятся! Уф. — Платон перевел дыхание. — Хорошо, что не опоздал. Вот, доспех нашел, глядите! — Он для наглядности раскинул руки. — А вы что думали?
— Да ничего мы не думали, — успокоил я его. — Значит, близко враги? Отлично, сколько их?
— По-моему, все… Ну человек двадцать точно.
— Отлично, — повторил я, надеясь, что сумел сохранить невозмутимость на лице. — Нечего резину тянуть. К бою, ребята!
— Вы сами выбрали свою судьбу! — злобно прорычал Заллус и исчез.
Без острого слуха и зрения, присущего чудам-юдам, я чувствовал себя несколько ущербным, но, когда кот сказал: «Уже близко», — кажется, и я услышал звуки голосов. Открыто идут. Хорошо…
— Настя, отходи. Чтобы желания загадывать, не обязательно около цветка быть. Отходи, спрячься и… попробуй по-моему сделать.
— А я уже попробовала, — сказала она, указывая глазами на цветок, где вместо пяти лепестков осталось четыре. — Только вслух произносить не стала, чтобы Заллус не подслушал.
— Вот и славно, — не удержался я от улыбки. — Посмотрим теперь, как они будут за колдунов воевать.
* * *
Почему я так уверовал в силу этого желания? Платон и Рудя, по крайней мере, притаились у нашего арсенала, а я так и остался на тропе, поправляя тунику и ожидая появления преображенных викингов.
Не припомню другого случая, когда бы так больно было ощущать свою ошибку.
Они появились — но, хотя аленький цветочек и явил знак, что желание принято и выполнено, не было в их облике и намека на то преображение, которого я ожидал. Нет, что-то в них изменилось… Не в первый же миг, но довольно быстро я четко разглядел, что глаза врагов стали бесповоротно тусклыми, ухмылки — совершенно злобными, а лица окончательно исказились животной — или нет, истинно и исключительно человеческой, надприродной, вырабатываемой только искусственно, запредельной жестокостью.
Ни на секунду я не усомнился в Настиной искренности. Да и цветок не стал бы лгать. Так в чем же дело?
Может быть, в том, что увиденный образ самих себя — во всей мерзости, во всей гнусности доведенного до абсолюта и абсурда насилия — пришелся им по вкусу?
Не знаю.
— Дас ист эр, Тшюдо-юдэ! — крикнул голландец-командир, тыча в меня пальцем.
Никто не удивился. На меня нацелились несколько стволов.
— Чудо, ложись! — заорал Рудя.
Но я все будто чего-то ждал, не шевелясь, глядел, как враги приближаются плотной толпой, закрывшись огромными деревянными щитами — только рожи, рожи над ними видны и ружейные стволы.
Платон опередил их. Схватил один из пистолетов, рывком взвел курок и пальнул. От среднего щита отскочила щепа, однако пуля не пробила его — слишком прочен он был.
— Да ложись же!
Словно оцепенение спало. Я не просто залег — откатился в сторону, как на учениях, и, когда хлестнула по траве крупная дробь, подскочил и прыгнул к ребятам… и рухнул, как подкошенный. Левая икра была прострелена. Удача еще, что только она… Однако сразу стало ясно, что бой для меня кончился. Это в обличье Чуда-юда я мог не обращать внимания раны, а теперь…
Ой, больно-то как!
Платон потянулся к своему топору, но Рудя крикнул:
— Нет, прикрой меня! Пали!
Захватчики между тем передали разряженные ружья назад и выставили над щитами пистолеты. Сейчас дадут новый залп… А мы даже насыпи сделать не успели, вот досада!
Платон, видно, где-то в своих странствиях насмотрелся на оружие — уверенно вскинул сразу два пистолета, взводя курки большими пальцами. Грянул дуплет. Шипя от боли, я тоже извернулся, подхватил последний пистолет прямо с перевязью и выстрелил лежа.
Кажется, мы кого-то зацепили. Конечно, смешно было рассчитывать столь малой огневой мощью прикрыть рыцаря, но, пожалуй, на секунду мы отсрочили ответный залп.
А Рудя не медлил. Никаких рогаток он не настрогал, зато успел привязать к каждой из отнятых у ван Дайка гранат по куску веревки, получив своеобразную пращу. И теперь он запалил фитили от костра и запустил их одну за другой. Гранаты легко перелетели через стену щитов.
Пистолеты викингов пальнули вразнобой. Пули защелкали по листьям, но в тот же миг рванула первая граната. Дымное облако застлало тропу, щиты упали, открыв фрагменты страшной картины. Второй взрыв последовал через пару секунд.
А когда дым рассеялся, мы увидели пустую тропу с несколькими неподвижными телами, деревья с посеченной корой, опадающие зеленые листья.
— Отбились, — словно не веря себе, сказал Рудя и упал на спину.
В его груди красовались три больших — палец просунуть можно — рваных отверстия. Гады, достали…
— Рудя! — заорал я, хватаясь за него.
Встать даже на колени не удалось, боль в ноге скрутила меня и согнула пополам. Тут же рядом послышался голос Насти:
— Быстрее, Платоша, быстрее!
Что там такое? С трудом разлепив глаза, я увидел, что Платон уже перетягивает мне ногу ремнем, а девушка склоняется, чтобы смочить ее зельем.
— Стой! — прохрипел я. — Настя, не смей! Сперва Рудю лечи, ему крепче досталось!
— Молчи уж, — выдохнула она, разматывая склянку и снимая крышку.
Зелья оставалось на самом донышке.
— Не смей! — очень натурально прорычал я, почти так, как мог бы с час назад.
Настя вздрогнула и отшатнулась. Взглянула на Рудины раны, побледнела и молча занялась саксонцем.
Платон затянул ремень, стянутый вокруг голени повыше раны. Я стиснул зубы, чтобы не закричать. Новгородец сдвинул шлем на затылок и оглянулся:
— Как он?
— Живой, — ответила Настя, но в тоне ее успокоенности не слышалось.
Вернувшись ко мне, Настя протянула склянку:
— На, хоть капли слизни. Авось да поможет. Амулет я Рудольфу оставлю, ему нужнее.
— Конечно. Платон, ты начинай ружья заряжать. Или у них, — указал я на место побоища, — можно забрать, если уцелевшие далеко откатились. Они ведь сейчас опять полезут, втык получат от начальства и полезут. И мне дай какой-нибудь пистолет, я заряжать начну. Настя! Ты сколько еще собираешься тут рисковать? Лети домой!
Я надеялся, что Черномор, завидя пороховой дым или еще как-нибудь узнав о стычке, пожелает рассмотреть поле боя и хоть ненадолго приподнимет свой Темный Покров.
— Да не брошу я тебя, бестолковый! — воскликнула она. — Не могу!
— Ты клялась, — напомнил я.
Вроде бы что такого сказал? Чистую правду, не более. Обо всем уже говорено, и не раз. Нет — заплакала.
Ох уж эта Настя… Нет — ох, уж это мне «безотказное женское оружие». Пора по ТВ рекламу крутить: «СЛЕЗКИ! Помогают управлять мужиками двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Слезки — мои верные помощницы!»
Ладно, это я так бухтю, не всерьез. У Насти все по-настоящему, и радость, и горе.
— Пойду проверю, как там котята, — сказал Баюн, ни на кого не глядя.
— Настя, — позвал я. — Настена, хорошая ты моя! — А вот этого уже не понимаю. В этих-то словах что такого, специально слезоточивого? — Настена, да ты пойми простую вещь. Не может человек своими желаниями управлять, именно теми, что из глубины души исходят, — не может!
— Нет! Цветок желания должен исполнять, а он что делает? Да я сейчас сорву его, растопчу — пусть никому не достается!
— Что ты, девица? — ужаснулся Платон. — Этакое чудо Божие губить?
— Платон, оглянись: здесь были боги, но не было Бога! Остров старых ересей — вот что такое эта Радуга. Гнездо язычества! Сорву…
— Стой! — крикнул я ей вслед, сам испугавшись, насколько невыразителен мой голос.
Может, и правда, так лучше всего? Чары надо мной уже не довлеют, и если незачем будет колдунам стремиться его захватить — поди отстанут…
— Это же остров — убить! — воскликнул Платон. — Убить ещё вернее, чем они…
Настя замерла над Цветком, опустив лицо.
— Не могу…
Я закрыл глаза, чувствуя, как наваливается предательская слабость. От зелья рану пощипывало и холодило, сперва довольно приятно, усыпляюще, а потом вдруг неожиданно сильно, до нового приступа боли, и тьма перед глазами закрутилась, дрожа от уже знакомой вибрации…
— Ого! — сказал Платон.
По простреленной ноге словно нож прошелся, потом что-то громко хлопнуло — это ремень, и так туго затянутый вокруг голени, лопнул под разросшейся плотью. Мышцы налились небывалой силой. Хотя — почему небывалой?
Я просто обрел свой прежний чудовищный облик, ни больше, ни меньше.
С последней вспышкой боли пуля вышла из ноги — могучий организм вытолкнул инородное тело.
Я встал. Нога болела, но вполне терпимо.
Настя смотрела на меня совершенно измученными глазами, стоя на коленях перед цветком с тремя лепестками. Однако на губах ее играла улыбка.
— Вот видишь, Чудо? Можно…
— Случайность, везение, счастливое стечение обстоятельств, — сказал я, присаживаясь рядом с ней. — Спасибо, Настя, но больше рисковать нельзя. Не обижайся — но подумай о том, что даже одна случайная ошибка может нас погубить. А вдруг ты — опять же по случайности — просто изведешь лепестки до конца и без особого толку? Ведь сама себе этого никогда не простишь. Что хорошего будет?
Она прижалась к моему плечу.
— Почему так? Почему человек над желаниями своими не властен?
— Потому что он человек, вот и все. Сильный человек — тот, кто держит равновесие, слабый — тот, над кем его желания властвуют. А властвовать над глубинами души… Знаешь, мне вот подумалось, что эти языческие боги, может быть, только тем и отличались от нас, что умели себя в узде держать. Для волшебства Радуги этого достаточно, потому и прослыли богами. Вот и весь секрет. Мы люди, мы так устроены. Настя, хорошая моя, славная, не трави душу, лети домой, — несколько неожиданно даже для себя свернул я на старое.
Она улыбнулась и достала кольцо.
— Чудо, а ты, правда, не собирался влюбить меня в себя?
— Правда, — сказал я.
— Вот за то я тебя и люблю, — шепнула она, мило залившись краской.
И едва успела надеть кольцо.
Думаю, промедли она хоть секунду, кое-кто дымчатый и хвостатый все бы испортил. Нет, у него была веская причина, я не виню… Просто удивляюсь настойчивости совпадений.
— Ребята, котята! — бессвязно кричал Баюн, выкатываясь из травы прямо мне под ноги. — Котята пропали! Чудо, помоги найти. Настя, пожелай…
— Стоп! — сказал я. — Настя уже дома, сами управимся. Только внятно объясни, что стряслось.
— Котятков моих в укрытии нет! Исчезли! Чудо, ну зачем ты ее отпустил? А вдруг их похитили? Я должен знать, должен знать!
Несчастный четвероногий отец метался как в бреду.
— Спокойно, Баюн, спокойно, сейчас найдем. Где укрытие? Нет, не показывай: думаю, как раз в эту минуту Черномор смотрит на нас, а может, фантом Заллуса поблизости шатается. Просто скажи — укрытие ведь недалеко?
— Ну да. Разве ж я своих кровиночек пущу далеко от себя?
— Ну так чего же удивляешься? Они грохота испугались. Пойдем, если не заметил, я теперь опять в форме, так что на пару унюхаем твоих деток.
Кот сорвался было вперед, но осадил себя:
— Плохой из меня товарищ в бою. Мы уйдем — на кого Платон с раненым на руках останется? А враги-то близко. Может, сразу и рыцаря подальше отнесем?
— Не вижу смысла, — признал я. — Цветок я все равно не отдам, а успеем ли мы спрятать Рудю и вернуться — еще вопрос. Проще привести его в сознание и заставить надеть кольцо. Если хочешь, я котят поищу, а ты сходи, глянь, чем там наши враги занимаются.
— Нет, я сам, — возразил Баюн. — Извини, что отвлек… Ах, все-таки жаль, что ты Настю прогнал. Нам бы сейчас магии — ну хоть чуточку.
— Долго объяснять, хвостатый, но мы тут уже посовещались и пришли к выводу, что все это бесполезно.
— Не скажи. Что-то тяжко у меня на душе, недоброе чую. Туго нам без волшебства придется. А правда, почему ты сам к созданию артефактов не способен?
— По-моему, это предельно ясно, — сказал я. — Сердце острова слушается только Настю, для нее и творит чудеса.
— Нет, ты не понял, — возразил кот. — Чудеса — это нечто большее. Власть над чарами, как с твоим обликом. Власть над случаем — как ночью, когда пушки «Левиафана» вдруг выстрелили по своим. А создание магических предметов — это… ну, как бы сказать, — он замялся, торопясь побыстрее закончить речь, чтобы отправиться на поиски котят. — Это обесчуденное чудо. Конвейерное, как ты говорил. Есть обряд, есть предметы, есть их четко определенная функция… Так понятно?
— Вполне, — кивнул я. — Беги, беги, я подумаю.
На самом деле я не представлял себе, что тут можно придумать. Закрепление чар, четко определенная функция, обряд… Где все это взять, как связать? Нет, что-то важное в торопливом объяснении Баюна было, но суть ускользала от меня.
Платон, прочистив пистолетный ствол, деловито забивал в него пыж.
— Что-то медлят они, — сказал он, кивая в сторону тропы.
Медлят. Я представил себе викингов, которым к этому моменту надлежало скопиться за краем приозерной террасы. Явно не великий испуг их задержал, как ни крути, а вояки они привычные, смерть не первый раз в жизни увидели. Так чего они могли ждать? Или, может, придуманное мной желание подействовало? Ой, сомневаюсь — тут уж если сразу не проняло, так мозоль поверх органа совести еще крепче станет.
Рудя дышал неглубоко, но ровно, однако ни брызги воды в лицо, ни похлопывание по щекам в сознание его не привели. Вот в чем никаких сомнений не возникало: бессознательного человека никакое кольцо никуда не унесет. Упущение со стороны того, кто эти кольца создал!
— Ладно, пойду хоть оружие соберу, — решился я. — Нечего задаром киснуть.
— Только поосторожнее, — попросил Платон.
— Не волнуйся. Если Рудя в себя придет, скажи, чтоб немедленно домой летел. Скажи, мой личный приказ.
Трупы обирать — удовольствие ниже среднего, так я уж детали опущу. В конце концов, важно то, что за три рейса я принес с тропы два ружья, порох и картечь, дюжину брошенных в панике копий и щитов, секиры и — идею.
#фэнтези #юмор #читать #ироническоефэнтези #юмористическоефэнтези