Оксана сидела на табуретке, низко склонившись над кухонным столом, и методично орудовала зубочисткой. На клеенке лежало крошечное платье из оранжевой сетки, густо усыпанное блестками. Стразы, купленные на вес через интернет в безымянном пакете, то и дело выскальзывали из-под пальцев, раскатывались по колченогому столу и забивались в щели.
Клей тянулся тонкими липкими паутинками. Оксана торопилась. Через два дня у восьмилетней Майи первый серьезный турнир по спортивным бальным танцам в категории юниоров. Нужно было доклеить лиф, потом просушить, потом проверить швы.
В коридоре щелкнул замок. Тяжелые шаги остановились у порога, раздался глухой стук сброшенных рабочих ботинок. Ваня вернулся со смены.
Он зашел на кухню в своей потертой флисовой кофте, стянул ее через голову и оставил на табуретке. Прошел к раковине, долго мыл руки жесткой щеткой, смывая въевшуюся строительную пыль.
— Завтра цены на металлочерепицу поднимают, — сказал Ваня. — Михалыч со склада звонил, предупредил. Надо завтра с утра ехать, забирать партию на дачу, пока по старой накладной отдают.
Он сел за стол, отодвинул локтем блестящее оранжевое безумие. Достал из внутреннего кармана куртки свою общую тетрадь в дерматиновой обложке. В этой тетради Ваня шариковой ручкой расчерчивал колонки: «цемент», «стропила», «утеплитель».
— Оксан, достань коробку, — не поднимая глаз от своих записей, попросил Ваня.
Жестяная коробка из-под новогоднего печенья с выцветшим рисунком заснеженного Кремля хранилась на верхней полке кухонного гарнитура. В ней лежали отложенные деньги.
Оксана замерла. Зубочистка с каплей клея зависла над оранжевой тканью.
— Вань, — тихо сказала она. — Там пусто.
Ваня перестал писать. Задвинул ручку в пружинку на корешке тетради. Медленно поднял голову.
— В смысле пусто? Мы с апреля откладывали.
— Я за танцы заплатила. За зимний интенсив. И за платье вот это, — Оксана быстро кивнула на оранжевую сетку. — И еще Эдуарду Романовичу за блок индивидуальных тренировок. Майя переходит в новую категорию, Вань. Без индивидуалок ее задвинут во вторую линию, она будет стоять в углу паркета, ее судьи даже не увидят.
Ваня смотрел на нее долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде не было ярости, и от этого Оксане стало еще неуютнее.
— Восемьдесят тысяч, — ровным голосом произнес он. — Восемьдесят тысяч рублей, которые мы копили на крышу. Чтобы наш дом осенью не сгнил от дождей. Я правильно понимаю математику?.
— Ваня, это инвестиция! — Оксана повысила голос, защищаясь от его спокойствия. — Это ее будущее! У нее осанка, у нее грация. Она в другом мире живет, понимаешь? С ней занимаются педагоги, она классическую музыку слушает. Я не хочу, чтобы она выросла и пошла продавцом-консультантом работать.
— У нее отец экскаваторщик, — так же ровно ответил Ваня. — А мать до замужества пуховиками на рынке торговала. И ничего, живем. Только живем в доме, где крыша рубероидом накрыта.
— Я не хочу, чтобы она жила как мы! — почти выкрикнула Оксана.
Ваня встал. Закрыл дерматиновую тетрадь.
— Значит так. Завтра у меня короткий день. В три часа я еду в этот ваш клуб «Империал». Найду этого Эдуарда Романовича. Услуга не оказана? Занятия только со следующего месяца? Значит, вернет предоплату. Не вернет по-хорошему — напишу претензию. Мы договор на этот интенсив подписывали?.
— Нет, — сглотнула Оксана. — Просто на карту перевела.
— Тем более, — кивнул Ваня. — Завтра в три я буду там. И всё вернем на место. А крышу я перекрою.
Он вышел из кухни. Оксана осталась сидеть перед кучей рассыпанных страз.
Она не спала полночи. Завтра Ваня приедет в студию. Он приедет в своей рабочей куртке, с въевшимся в ладони мазутом. Он будет говорить громко, требовательно, как привык разговаривать с прорабами на стройке. Эдуард Романович, который всегда пахнет дорогим парфюмом и носит шелковые водолазки, посмотрит на него с брезгливой жалостью. Майю моментально выкинут из основного состава. А главное — разрушится тот идеальный образ, который Оксана выстраивала последние десять лет.
Она помнила девяносто восьмой год. Центральный рынок. Картонку из-под чужого холодильника, на которой она стояла в минус пятнадцать. Помнила, как таскала полосатые баулы с китайским ширпотребом. Как ругалась с оптовиками, сбивая цену за бракованную партию до хрипоты, матом, стоя грудью на амбразуре.
Ей понадобились годы, чтобы убить в себе ту базарную Оксану. Она выучилась говорить тихо и размеренно. Купила бежевое пальто. Научилась обсуждать с другими мамами в студии достоинства итальянских туфель и не морщиться, отдавая за кусок ткани цену хорошего холодильника. Она стала Оксаной Владимировной.
Если Ваня завтра устроит скандал — вся эта бежевая благополучность рухнет.
Утром, как только Ваня ушел на смену, Оксана оделась, тщательно уложила волосы и поехала в студию. Ей нужно было опередить мужа. Уговорить Эдуарда вернуть деньги тихо, без скандала, сославшись на внезапные семейные обстоятельства.
В холле клуба «Империал» уже гудела жизнь. По зеркальным стенам от пола до потолка ползли мутные полосы конденсата — вентиляция не справлялась. В креслах сидели мамы из утренней группы.
Оксана решительно прошла мимо администратора прямо по коридору. Дверь в кабинет старшего тренера была приоткрыта.
Эдуард Романович сидел за столом и листал ленту в телефоне. На нем была неизменная черная водолазка, обтягивающая тренированную фигуру. На столе высилась золоченая статуэтка танцующей пары.
— Эдуард Романович, доброе утро, — Оксана вошла, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Мне нужно с вами поговорить.
Тренер нехотя оторвался от экрана.
— Слушаю вас, Оксана Владимировна. Что-то с Майей?.
— Нет, с Майей все прекрасно. Дело в интенсиве. У нас изменились семейные обстоятельства. Крайне непредвиденные. Супруг настаивает на возврате средств за индивидуальные занятия и турнир. Мы не сможем участвовать.
Эдуард Романович откинулся в кресле. Взял со стола массивную ручку и начал медленно перекатывать ее в длинных пальцах.
— Оксана Владимировна, — его голос звучал мягко, но с отчетливой снисходительностью. — Вы же интеллигентная женщина. Вы понимаете, как работает спорт высших достижений. Ваше время забронировано. Деньги уже переведены в федерацию, оплачена аренда дополнительного паркета. У нас нет понятия «передумали». Это прописано в правилах клуба.
— Мы не подписывали договор на индивидуальные тренировки, — мягко напомнила Оксана. — Я перевела вам средства на личную карту вашей мамы. Войдите в положение.
Эдуард Романович чуть приподнял идеальную бровь.
— Внутренний регламент клуба обязателен для всех. Деньги возврату не подлежат. Если ваша семья сейчас испытывает... финансовые трудности, возможно, бальные танцы — не ваш вид спорта. В доме творчества на соседней улице есть замечательный кружок ритмики. Занятия бесплатные. Майе там будет комфортно.
Оксана замерла. Она смотрела на Эдуарда Романовича. На его легкую, презрительную полуулыбку. И вдруг перевела взгляд ниже. На столешницу. Край дорогого на вид стола был обклеен дешевой пленкой под дерево, и эта пленка уже начала задираться, обнажая серую труху ДСП. А из-под рукава элитной черной водолазки выглядывал ремешок от дешевых пластиковых часов.
Вся эта показная элитарность вдруг рассыпалась в ее глазах. Оксана увидела перед собой не великого маэстро, решающего судьбы талантов. Она увидела коммерсанта. Обычного мелкого коммерсанта, который пытается ее «развести», пользуясь ее вежливостью. Прямо как тот челночник из девяносто девятого, который пытался продать ей куртки с гнилыми молниями, рассказывая про итальянское качество.
Она придвинула стул вплотную к столу, поставила локти на облупившуюся ДСП и подалась вперед.
— Значит так, Эдик, — сказала она ровным, плоским, тяжелым голосом, лишенным малейших интонаций вежливости.
Эдуард Романович моргнул. Ручка перестала крутиться в его пальцах.
— Ты кому сейчас про регламент лечишь? — Оксана смотрела ему точно в переносицу. — Какой федерации ты деньги перевел? У тебя тридцать детей индивидуалочки катают наличкой тебе в карман. Ни одного чека. Ни одного договора на оказание платных услуг. Ты арендуешь муниципальный зал по льготной ставке как детская студия, а сам тут коммерцию развел в черную.
— Оксана Владимировна, выбирайте выражения... — попытался надуться Эдуард, но голос его дал петуха.
— Я еще не начала их выбирать, Эдик. Слушай меня ушами. Через час сюда приедет мой муж. Он экскаваторщик. Он не знает слов «интенсив» и «грация». Он знает слово «верни мое». Если он сюда зайдет, он тебе эту золотую статуэтку на уши наденет. А пока вы будете ждать полицию, я позвоню в налоговую и в департамент имущества. И расскажу им, как ты муниципальную собственность используешь и налоги не платишь. Твой элитный клуб закроют к вечеру. Ты меня понял?.
Эдуард сидел абсолютно неподвижно. Вся его балетная выправка куда-то испарилась.
— Чего вы хотите? — спросил он севшим голосом.
— Восемьдесят тысяч наличными. Сейчас, — Оксана постучала пальцем по столу. — И Майя остается в основном составе. Групповые занятия она будет посещать бесплатно. По спонсорской квоте для одаренных детей. У вас же есть такая квота, Эдик?.
— Есть, — едва слышно выдавил тренер.
Он выдвинул нижний ящик стола. Достал металлическую кассу. Отсчитал толстую пачку купюр, перетянул их желтой резинкой от трусов и положил на стол перед Оксаной.
В этот момент дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге стоял Ваня. В своей рабочей куртке, с суровым лицом человека, готового к долгой и тяжелой ссоре. Он шагнул внутрь.
— Здравствуйте. Я муж....
Эдуард Романович вскочил с кресла так быстро, словно его подбросило пружиной. На его лице расцвела самая широкая и подобострастная улыбка.
— Иван Васильевич! Добрый день! Заходите, пожалуйста. А мы как раз с Оксаной Владимировной беседуем. Какая у вас талантливая девочка растет!.
Ваня остановился, сбитый с толку.
— Я насчет денег приехал, — неуверенно начал он. — Мы не сможем....
— Да-да, конечно! — затараторил Эдуард, обходя стол. — Оксана Владимировна уже всё объяснила. Произошла чудовищная бухгалтерская накладка! Вы не представляете, как мне неловко. Разумеется, мы всё возвращаем в полном объеме. Более того, учитывая невероятные данные Майи, клуб берет ее на полное спонсорское обеспечение в рамках групповых программ. Искусство должно поддерживаться!.
Он указал на пачку денег, лежащую перед Оксаной.
Ваня перевел взгляд с тренера на жену. Оксана сидела в кресле ровно, спина прямая, руки изящно сложены на коленях. На лице — легкая, благосклонная полуулыбка аристократки.
— Ну... Спасибо, — пробормотал Ваня. — До свидания.
Они вышли из клуба вместе. Ваня шел к машине, задумчиво глядя себе под ноги. Когда они сели в салон, он повернулся к жене. В его глазах читалось искреннее, глубокое уважение.
— Слушай, Оксан. А я ведь думал, ругаться придется. Скандалить. А оно вон как... Я же тебе говорил, интеллигентные люди, люди искусства — они логику понимают. Ты ему по-человечески всё объяснила, вежливо, культурно. И он сразу всё осознал. Дипломатия, да?.
Оксана поправила воротник свое пальто.
— Да, Ванечка, — мягко сказала она. — Только дипломатия. Культура общения — это великая сила.
Она достала из кармана пачку пятитысячных купюр. И вдруг, вместо того чтобы аккуратно переложить их в кошелек, неуловимым движением левой руки перегнула стопку пополам, а большим пальцем правой с сухим, пулеметным треском пролистнула все шестнадцать бумажек за секунду. Спрятала деньги в сумку, защелкнула замок и нежно улыбнулась мужу.
— Поехали за металлочерепицей.