Увидел работы и меня охватило то беспокойство, которое способно внушить погружение, когда никак не достаешь дна. Во время спуска, бывает слышишь полушепот, но о чем он, не слышно. Спускаешься в подсознание, как Алиса в нору Кролика.
Страшно? Да. Не стесняюсь говорить о моей трусости спускаться дальше или осторожности спускаться дальше.
Картины Визенфельда я не берусь оценивать. Не критик я, — скорее наблюдатель, – замечаю и описываю свои ощущения, – то, что ускользает от суетливого взгляда. И картины этого художника из Сан-Диего, словно запертая комната, – не разгадаешь – не выйдешь.
Визенфельд родился в Вашингтоне в двенадцатый день августа 1972 года, но подлинной его родиной стали туманные холмы Санта-Круса. Там, в Калифорнии, где океан встречается с лесом, его бабушка, Бетси Штрауб Визенфельд, мастерица акварели, впервые вложила в руку внука кисть и иглу для офорта. Это были уроки не столько ремесла, сколько тайнописи — способности видеть мир как череду знаков. И он увидел.
В его полотнах нет суеты Нью-Йорка, где он учился, нет индустриального грохота Пасадены, где он позже постигал тайны искусства. Напротив, зритель попадает в царство застывшего времени.
Молодые женщины — главные герои этой немой драмы — стоят на краю обрывов, бредут сквозь лес, очутились на огромном поле, там, где листья мерцают странным цветом, как чешуя экзотических рыб, но всегда замирание перед невидимой преградой.
И вот здесь начинается самое любопытное.
В каждой картине Визенфельда ощущается присутствие чего-то, что осталось за кадром. Мозг работает, как у Шерлока Холмса на том месте преступления, где улики спрятаны с особой тщательностью.
Удлинённые силуэты его дев напоминают героев Эль Греко — та же надломленная грация, тот же уход от грубой плоти мира.
Закаты отсылают к Моне, но у Моне свет обещает радость, а здесь — только тихое примирение с неизбежным.
Одиночество на просторе – напоминает Уинслоу Хомера — художника, в творчестве которого есть работы, где человек изображён на фоне простора. Например, картина «Дома на холме».
Однажды мой друг, знаток комиксов, напомнил мне, что Визенфельд начинал в под крылом Нила Адамса в Continuity Comics, работал для Marvel. Возможно, секрет его атмосферы кроется именно там — в дисциплине рисовальщика, привыкшего за один кадр рассказать историю, для которой в романе потребовалась бы целая глава.
Сравнение с Эдвардом Хоппером напрашивается, но оно обманчиво. Хоппер писал одиночество как диагноз — холодный, урбанистический, без надежды. Визенфельд же предлагает нечто более странное: его персонажи выбрали свою отстранённость. Сами выбрали.
Они не заперты в комнате, как в «Полуночниках», — они добровольно вышли на край утёса, повернувшись спиной к обществу, которое их не устраивает.
Вглядитесь в любую его картину: вот девушка смотрит в черноту ночи, вот увидела стаю бабочек, и кажется, что она сама готова рассыпаться на множество светящихся крыльев. Вот другая, укутанная в плащ, стоит спиной к городу. Преграда — стена, река, лесная чаща — всегда между ней и нами.
А мотив? Он как у Агаты Кристи, – на последней странице мы поймем, что заставило этих юных созданий бежать от детской непосредственности в мир тревожных грёз?
Арон Визенфельд не даёт ответов. Ждет вместе со зрителем. Как и подобает новатору, он оставляет нас наедине с вопросом. Мы стоим перед его картинами, возможно снова включаем Шерлока Холмса, у которых есть все улики, но пропали слова.
А вдруг мы ищем ответ там, где его не существует?