После той встречи на болоте прошло три дня. Три долгих, тягучих дня, в которые Варвара почти не спала, прислушиваясь к каждому шороху, скрипу половиц, к дуновению ветра, которое могло принести весть. Сон стал чем‑то далёким и почти нереальным, она проваливалась в него на час‑другой, а потом резко просыпалась, будто кто‑то дёргал её за плечо из темноты.
Тень не приходила. Ни ночью, когда луна заливала комнату бледным, мёртвенным светом, от которого всё вокруг казалось неживым, застывшим, как на старой фотографии. Ни под утро, когда небо начинало сереть, а петухи перекликались через заборы, напоминая, что мир продолжает жить своей обычной жизнью. Ни даже намёком в зеркалах, которые Варвара проверяла по несколько раз на день, задерживая дыхание и вглядываясь в глубину стекла, будто там, за гранью, кто‑то мог оставить знак.
Она ждала в пустой, тихой комнате, с пуговицей в кулаке, но гостья молчала, будто провалилась сквозь землю, будто её никогда и не было. И от этой тишины становилось ещё страшнее: тишина могла означать всё что угодно: от поражения тени до её гибели.
— Может, она испугалась своей сестры? — предположил Яшка, сидя на подоконнике и глядя, как Варвара в сотый раз обходит дом по кругу от кухни до спальни, от спальни до прихожей, от прихожей обратно на кухню, будто мерила шагами свои сомнения. Его хвост нервно подрагивал, а усы то и дело шевелились, улавливая запахи тревоги, которые, казалось, пропитали весь дом.
— Или её запечатали, — ответила Варвара, останавливаясь у окна и прижимаясь лбом к холодному стеклу. Оно отдавало зимней свежестью, и этот холод немного отрезвлял, возвращал в реальность. — Тамара — та, что внутри, — могла почуять предательство. Узнать, что её сестра говорила со мной, дала мне камень. И закрыла её там, где даже голоса не подать.
— И что теперь? — кот спрыгнул с подоконника и потёрся о её ноги, требуя внимания. Его шерсть была мягкой и тёплой, и это простое прикосновение немного успокоило Варвару. — Отменится поход на болото?
Варвара задумалась, глядя на голые, чёрные ветки, которые торчали как скрюченные пальцы.
— Не знаю, — сказала она наконец, и голос её прозвучал глухо, устало. Она сжала пуговицу в кармане, та чуть потеплела, будто поддерживала. — С одной стороны, тень предупреждала: не ходи, пока не даст знак. С другой, если она замолчала, может, и знака не будет никогда. А сущность внутри Тамары не исчезнет, не испарится, не уйдёт сама. Она будет ждать. Копить силы. Или нападёт сама и не на болоте, а так на улице, и не на меня, а на того, кто мне дорог.
— Ты хочешь пойти, — это был не вопрос, а утверждение, и Яшка вздохнул тяжело. Он сел напротив, уставившись на неё своими жёлтыми глазами, в которых читалась смесь тревоги и восхищения.
— Я должна, — Варвара повернулась к нему, и в её глазах не было ни сомнения, ни страха. Она чувствовала, как внутри что‑то встаёт на место, как все разрозненные мысли собираются в одну чёткую цель. — Пока я помню, что видела в обряде, пока есть силы и камень от тени, пока пуговица слушается меня. Если откладывать, она подготовится. Найдёт новых вестников, новых прислужников. А то и до Дениса доберётся, монетка его не от всего защищает.
Кот вздохнул ещё раз, глядя на неё долгим, изучающим взглядом. Потом поднялся, потянулся, выпустив когти, и вдруг сказал:
— Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил он. — Что ты никогда не сдаёшься. И одновременно бесит, потому что из‑за этого мы вечно вляпываемся в проблемы. По уши. С головой.
— Мы — Лесниковы, — Варвара усмехнулась, и в этой усмешке было что‑то от отцовской улыбки. — Это у нас в крови. Вместе с травами и заговорами.
Она позвонила Денису, он ответил после первого гудка, будто ждал, и сказала коротко, без предисловий: «В полнолуние идём». Денис не спросил «зачем», не спросил «почему», только «во сколько», и это было главным доказательством того, что он стал своим. Варвара на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как в груди разливается тепло благодарности.
Марфу она предупредила по телефону: будь на границе леса, на тропе, которая ведёт к болоту; если что, жги травы и читай отвод, не дай сущности прорваться в посёлок.
— Д.у.р.а ты, Лесникова, — сказала старуха в трубку, и в её голосе слышалась усталая, но тёплая насмешка. — Но правильная. Приду. Не помру раньше времени.
Варвара положила трубку и глубоко вдохнула. За окном ветер всё так же гулял среди голых ветвей, но теперь он не казался таким тоскливым.
Яшка запрыгнул на подоконник и уставился в окно.
— Ну что, — пробормотал он, — готовимся к очередной порции неприятностей?
— К победе, — поправила Варвара, подходя и кладя руку ему на спину. — Мы готовимся к победе.
— Ладно, — кот фыркнул. — Но вся колбаса после победы — моя. Без обсуждений.
*****
Полнолуние выдалось ясным и холодным, таким, какое бывает только в предзимье, когда воздух уже выстыл, но снег ещё не выпал. Луна висела низко, огромная, жёлтая, будто её приклеили к небу, чтобы она никуда не укатилась. Её свет был неестественно ярким, он лежал на земле плотным слоем, превращая тени в чёрные, чёткие силуэты.
С болота тянуло гнилью и чем‑то сладковатым, приторным, тем самым запахом, который Варвара запомнила из видения. Он смешивался с её собственным страхом, делая его почти осязаемым, густым, как туман над водой. Варвара глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и почувствовала, как пуговица в кармане чуть потеплела, будто успокаивала: «Я с тобой».
Варвара, Денис и Яшка вышли к топям в полночь, когда луна стояла прямо над лесом, и тени от деревьев падали на землю чёрными, длинными когтями, которые, казалось, тянулись к ним, чтобы схватить за ноги. Воздух был неподвижен, ни единого дуновения ветра, только тишина, да далёкий крик ночной птицы, прозвучавший, как предупреждение.
Варвара взяла с собой отцовский нож, старый, охотничий, с костяной рукояткой, камень от тени, который лежал в кармане вместе с пуговицей, тёплый и пульсирующий, спички в непромокаемой коробке и бубен. Денис взял фонарик, хотя Варвара и сомневалась в его пользе, и железный гвоздь, который он держал в кулаке, как талисман. Яшка сидел на плече у Варвары, нахохленный, с шерстью, стоящей дыбом, и с глазами, которые в темноте горели двумя жёлтыми, напряжёнными огоньками.
— Огни, — сказал он, кивнув вперёд, и его голос прозвучал глуше, чем обычно.
Над болотом, над чёрной, маслянистой водой и редкими, чахлыми берёзками, которые торчали из кочек, как пальцы утопленников, плясали синие огоньки. Они не были похожи на болотные, те обычно бледно‑белые или зеленоватые, тусклые, едва заметные. Эти были холодными, неестественно яркими, и двигались они не хаотично, как мотыльки, а строем, как солдаты на параде. От них исходил едва уловимый гул, похожий на шёпот множества голосов, шепчущих что‑то неразборчивое.
— Зовёт, — сказала Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане становится горячей, почти нестерпимой. Её ладонь вспотела, но она не отпустила. — Идём.
Узкая тропа, которую они видели в прошлый раз, едва заметную, петляющую между кочками, исчезла. Растворилась, будто её никогда и не было. Теперь под ногами хлюпала чёрная, вязкая жижа, которая чавкала при каждом шаге, но провалиться не давала какая‑то сила, как будто само болото держало их на плаву, как будто ему было нужно, чтобы они дошли. Варвара чувствовала, как земля под ногами дрожит, будто дышит, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом.
В центре, на сухом, единственном пятачке, поросшем пожухлым мхом и сухой, колючей травой, стояла Тамара Васильевна.
Она была не одна, вокруг неё вились те самые синие огни, освещая её фигуру с ног до головы, делая её почти прозрачной, нереальной. Соседка казалась выше, чем обычно, и худее, лицо заострилось, скулы выпирали, глаза провалились в тёмные, глубокие впадины, а платок, который она никогда не снимала, сполз на плечи, открывая седые, редкие волосы, которые ветер трепал, как сухую, прошлогоднюю траву. Её силуэт дрожал, будто был соткан из тумана, а не из плоти.
— Пришла, — сказала Тамара, и голос её шёл откуда‑то из живота, из самого нутра, низкий, вибрирующий, чужой, такой, каким говорят те, кто давно забыл, что значит быть человеком. — Я знала, что придёшь. Лесниковы не умеют прятаться.
— Я не прячусь, — ответила Варвара, останавливаясь в трёх шагах от сухого пятачка, чувствуя, как под ногами хлюпает жижа. Она сжала нож в руке, рукоятка была тёплой, как рука отца. — Я пришла поговорить. Ты — кто?
— Я — та, кто был здесь всегда, — Тамара подняла руку, и огни выстроились в ряд у неё за спиной, как свита. Они замерцали ярче, и от них пошёл запах озона, резкий, металлический. — До вас, до посёлка, до леса. Я — память земли. Твоя пуговица — моя. Егор Лесников взял её у меня.
— Отец ничего у тебя не брал, — Варвара сжала пуговицу в кармане, чувствуя, как та пульсирует, отдавая тепло. Её сердце билось часто, но она заставила себя говорить ровно. — Это наша, родовая. От деда, от прадеда, от тех, кто собирал травы на полях, когда тебя ещё не было. Ты врёшь.
— Не вру! — голос сорвался на крик, и в нём прорезалось что‑то звериное, от чего мурашки побежали по спине, а Яшка тихо зашипел, вцепившись когтями в куртку Варвары. — Он пришёл в дом Тамары, увидел зеркало, испугался. Забрал пуговицу, чтобы я не могла собрать силу. Отдай, кому говорю!
Тамара шагнула вперёд, и болото под ней заколебалось, чёрная вода пошла рябью, кочки зашевелились, будто живые, и из глубины донёсся глухой, утробный звук, похожий на стон. Огни метнулись к Варваре, обожгли воздух, оставив за собой запах озона и палёной шерсти, но не коснулись, наткнулись на невидимую стену, которую создавала пуговица.
— Не отдам, — сказала Варвара спокойно, хотя внутри всё дрожало. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как отцовский нож в руке становится продолжением её воли. — Ты — не Тамара. Ты — та сущность, что заняла её тело, когда она позвала тебя у старого дуба. Отпусти её.
— Нет! — завыла тень внутри соседки, и это был вой, от которого у Варвары заложило уши, а Денис инстинктивно поднял руку, загораживая глаза. — Это моё тело! Моя жизнь! Моя земля! Я не уйду!
И напала.
Не руками, не ногами, а волной. Из груди Тамары вырвался поток, смешанный с синими огнями, и ударил в Варвару, как лавина. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, Варвара почувствовала, как её лёгкие сжимаются, не давая сделать вдох, а сердце пропустило удар.
Она пошатнулась, но устояла, пуговица в кармане раскалилась добела, создавая вокруг неё невидимый, но плотный кокон, в который тьма не могла пробиться. Тепло от пуговицы разливалось по телу, прогоняя ледяной страх, который уже начал сковывать мышцы.
Денис схватил её за плечо, потянул назад, но тень обтекла его, как вода, оставив монетку на его груди холодной и мёртвой, и снова бросилась на Варвару.
— Отдай пуговицу! — голос сущности звучал теперь не из Тамары, а отовсюду: из воды, из земли, из воздуха. Он проникал в голову, пытаясь затуманить разум.
— Нет! — Варвара выкрикнула это так громко, что сама удивилась силе своего голоса. Внутри что‑то щёлкнуло, страх отступил, оставив место холодной решимости.
Варвара выхватила бубен и ударила в него раз, другой, третий. Звук прокатился над болотом, ударился в чахлые берёзки, отразился от невидимой стены леса и вернулся обратно, усиливаясь, умножаясь, входя в резонанс с самой землёй. В этот момент она почувствовала связь с предками, будто отец стоял за её плечом, будто все Лесниковы, когда‑либо ходившие по земле, протянули ей руку.
Огни дёрнулись, заметались, но тень только рассмеялась, низко, хрипло, как старый, больной пёс:
— Что ты сделаешь, ведьма? Погремушкой?
И вдруг… серое, вихревое облако пронеслось между ними, разрывая черноту, разбивая строй синих огней. Яшка. Он метнулся прямо в центр чёрного потока, прямо в лицо сущности, и заорал так, как умеет только он, отчаянно, нагло, с матом, который, казалось, мог разбудить даже мёртвых.
— А ну вон, п.а.д.а.л.ь! — орал кот, и его голос перекрывал и вой болота, и треск огней, и глухой, утробный гул, который шёл из‑под земли. — Не твоё! Вали, пока я тебя мышами кормить не начал! Я тебя, сущность болотная, в унитаз спущу! Ты знаешь, кто я? Я — Яшка! Я Тамару Васильевну с молоком пережил, тебя и подавно!
Чёрный поток на секунду замер, как киноплёнка, которую поставили на паузу. Огни погасли, оставив только луну и темноту. А потом разорвался.
Яшка, пронзив тьму своим ором и своей серой шерстью, которая горела, но не сгорала, разбил морок. Тень внутри Тамары дёрнулась, отделилась от тела на одно короткое мгновение и женщина упала на колени в чёрную, хлюпающую жижу, кашляя, хватаясь за горло, будто её душили невидимые пальцы.
— Уходим! — крикнул Денис, подхватывая Варвару, которая уже потеряла равновесие, и таща её назад, по тропе, которая вдруг снова появилась, узкая, петляющая, убегающая к лесу.
Варвара не сопротивлялась. Она только успела схватить Яшку, который приземлился на кочку, весь мокрый, всклокоченный, шерсть дыбом, и прижать его к груди и они побежали. Сердце колотилось где‑то в горле, ноги подкашивались, но она бежала, чувствуя, как пуговица в кармане пульсирует в такт шагам: «ещё немного, ещё чуть‑чуть».
Болото выло, шипело, плевалось чёрной водой, которая взлетала фонтанами, но не остановило, будто понимало, что сейчас не время, что силы ещё не равны, что бой откладывается. Звуки позади затихали, сменяясь привычным шумом леса: шелестом голых веток, далёким криком ночной птицы.
У края леса их встречала Марфа, маленькая, сгорбленная, с пучком дымящей полыни в одной руке и с горящей свечой в другой. Старуха очертила вокруг них круг ногой по земле, прочитала что‑то быстро, отрывисто, на одном дыхании, и тень, которая тянулась за ними от болота, наткнулась на невидимую стену и откатилась назад.
— Живы? — спросила Марфа, не здороваясь, не спрашивая ни о чём другом. Её глаза пробежались по каждому, оценивая и проверяя.
— Живы, — выдохнула Варвара, оглядываясь. Там, в темноте, уже не было огней, ни синих, ни белых, ни зелёных. Только луна, низкая, жёлтая, и холодная, неподвижная гладь болота, которое снова стало просто болотом.
— Тамара? — спросил Денис, прижимая к себе Варвару, которая всё ещё не могла отдышаться. Её сердце постепенно замедлялось, а дыхание выравнивалось.
— Осталась, — ответил Яшка, отряхивая лапы и морщась от того, как мерзко пахнет болотная вода. — Там, на пятачке. Но сущность внутри неё… я её разозлил. Сильно. Она теперь не просто захочет пуговицу, она захочет нас всех. Потому что мы показали, что её можно тронуть. Что она не всесильна.
Варвара сжала пуговицу в кармане, та была почти раскалённой, но пульсировала в такт сердцу, как будто после боя она тоже отдыхала, набиралась сил перед следующим.
— Ты молодец, — сказала Варвара коту, погладив его по голове, он не отстранился, только прижался ближе.
— Знаю, — ответил Яшка. — Но в следующий раз пусть Денис прыгает. У меня шерсть чуть не сгорела. И лапы мёрзнут. И вообще, я не герой, я кот.
Денис усмехнулся, невесело, но с облегчением, и обнял Варвару крепче.
— Идём домой, — сказал он, глядя на неё, на Марфу, которая уже гасила свечу, на Яшку, который забирался на плечо, потому что сам идти отказывался. — Завтра будем думать, что делать дальше.
Варвара кивнула, чувствуя, как пуговица в кармане медленно остывает, возвращаясь к своей обычной температуре, и как вместе с этим теплом уходит напряжение, которое держало её последние три дня. Она глубоко вдохнула холодный осенний воздух, он пахнул прелой листвой и свежестью, и впервые за долгое время она почувствовала себя… свободной.
Бой не был окончен. Сущность внутри Тамары ждала своего часа, копила силы, придумывала новый план. Но они выстояли. И это было главным.
Ссылка для поддержки штанов автора)