— Ты что, с ума сошла? За полтора? Андрей, ты сам-то понял, что сказал? — голос у женщины дрожал, хотя она не хотела этого показывать.
Брат стоял у старого штакетника с рулеткой в руке. Металлическая лента была вытянута вдоль забора, конец её упирался в землю и чуть подрагивал на ветру. Андрей не убрал рулетку, не смутился. Он только перехватил её поудобнее, как держат инструмент, когда работа ещё не закончена.
— Нина, рыночная цена — это одно. А реальная — другое. Попробуй продай за три. Кто даст?
— Агент даст. Я узнавала.
— Агент тебе что угодно скажет, лишь бы ты договор подписала.
Нина Павловна стояла у калитки и не заходила во двор. Ноги сами остановились, когда она вышла из машины и увидела рулетку. Что-то щёлкнуло внутри, как выключатель. Она приехала в конце сентября, в пятницу, после работы, четыре часа на стареньком «Логане» по объездной и потом ещё сорок минут по раскисшей грунтовке. Пятьдесят восемь лет, поясница ноет уже с Верейска, и вот. Рулетка.
В воздухе пахло мокрыми листьями и дымом от соседской бани. Справа, за смородиновыми кустами, слышался сухой стрёкот секатора. Там была Галина, жена Андрея, в синем фартуке и резиновых перчатках. Она обрезала малину. В сентябре. Малину не обрезают в сентябре, её обрезают в октябре, в крайнем случае. Мама всегда говорила: не трогай до листопада.
Но Нина не стала говорить про малину.
— Андрей, это наша с тобой дача. Мамина и папина. Я свою долю за полтора не отдам.
— Тогда будем продавать чужим. — Он сказал это ровно, без злости, как говорят очевидное. — Втроём не договоримся, продадим вместе, каждый получит своё.
— Почему втроём? Нас двое.
Андрей чуть кивнул в сторону малинника.
— Галя тоже в этом участвует. Мы сюда вложили немало.
Нина наконец зашла во двор. Калитка скрипнула, как всегда, на той же ноте. Этот скрип она знала с детства, с тех пор, когда калитку навешивал ещё отец, и петли не меняли ни разу. Трава была скошена, грядки перекопаны. Всё аккуратно. Галина умела держать порядок, это надо признать.
— Андрей, поговорим нормально. Зайдём в дом.
— Зайдём.
В доме пахло так, как пахнет в нежилых домах осенью. Не плохо, просто немного чужо. Половик у порога был другой, не тот, что помнила Нина. Куда делся старый, в синюю полоску, она не спросила. На кухне стояла новая газовая плита, двухконфорочная. Нина помнила старую, белую, с чёрными ручками. Они с мамой жарили на ней оладьи. Новая была серая, со стеклянной крышкой.
Она села на табурет у окна. Андрей сел напротив, поставил рулетку на стол. Это было лишнее, можно было убрать, но он не убрал.
— Слушай, — сказал он, — я не враг тебе. Просто ситуация патовая. Мы с Галей сюда приезжаем каждые выходные с мая по октябрь. Мы здесь ремонт сделали. Крышу поменяли в позапрошлом году, это сто двадцать тысяч. Веранду обшили. Забор. Ты два года не появлялась.
— Я работаю.
— Я тоже работаю. И Галя работает.
— Андрей, то, что вы сюда вкладываете, это ваш выбор. Я тебя не просила менять крышу.
Он посмотрел на неё долго. У него было такое же лицо, как у отца, тот же прямой нос и та же привычка чуть щуриться, когда не соглашается. Андрей был младше на три года, ему сейчас пятьдесят пять. Прораб на стройке, крепкий, загорелый до октября.
— Нина, нужно было что-то решать. Крыша текла.
— Надо было позвонить мне.
— Я звонил. Ты сказала: делай как знаешь.
Она не помнила этого разговора. Может, и правда говорила. Это было в тот год, когда она меняла работу и было совсем не до дачи. Но «делай как знаешь» не значит «делай за свой счёт и потом предъявляй».
В комнате появилась Галина. Она сняла перчатки, но фартук не сняла. Встала в дверях.
— Нина Павловна, чай будете?
— Нет, спасибо.
— Как хотите.
Галина осталась стоять. Она никогда не уходила из комнаты, когда начинался разговор, который её касался. Это Нина тоже знала давно.
— Галя, — сказала она, — малину в сентябре не обрезают.
— Я знаю. Я побеги удалила, это можно.
— Мама так не делала.
— Мама Нина Павловна, простите, уже три года как... уже три года её нет. Мы теперь сами решаем, как делать.
Вот оно. Нина почувствовала, как в горле что-то сдвинулось. Не ком, нет, просто что-то неудобное, как косточка от сливы, которую не выплюнула вовремя. Она промолчала.
— Нина, — сказал Андрей, — ты приехала бы раньше, поговорили бы. А то два года тишины, и вдруг появилась с претензиями.
— У меня нет претензий. У меня есть доля в этой даче.
— Вот и я про то же. Давай её оформим. Полтора миллиона, я переведу на карту.
— Нет.
Она встала, одёрнула куртку. Поясница дала о себе знать, острая такая нота, как всегда после долгой дороги. Надо было сходить в аптеку ещё в Верейске, купить пластырь.
— Андрей, я не продаю за полтора. Если хочешь выкупить честно, за три, поговорим. Нет, значит, нет.
— Три у меня нет.
— Понимаю.
— Понимаешь, и что?
— И ничего. Значит, пока остаётся как есть.
Она вышла из кухни. В коридоре задержалась у старого зеркала в деревянной раме. Зеркало было родительское, его не выбросили. Значит, хоть что-то осталось. Из отражения на неё смотрела немолодая женщина с усталыми глазами и чуть поджатыми губами. Нина не любила такое своё выражение лица, оно напоминало ей позу обороны. Но ничего не поделаешь.
Она переночевала в маленькой комнате, которую всегда называла «своей», хотя давно перестала быть только её. На кровати было новое покрывало, синтетическое, скользкое. Старого, бабушкиного, пикейного, не было. Нина легла и уставилась в потолок. Потолок был побелен, это тоже Андрей, наверное. При маме там были старые обои в цветочек, которые отклеивались по углам, и мама каждый год говорила, что надо переклеить, и каждый год не переклеивала. Нина с детства знала каждый цветок на тех обоях.
Она лежала и думала, что надо было взять пластырь. И что разговор вышел никакой. И что рулетка на столе, это было что-то очень конкретное. Брат уже мерял. Уже считал. Это не вдруг пришло ему в голову, это готовилось.
За окном шумел сад. Ветер гнал листья по крыше веранды, они царапали шифер с тихим шорохом. Нина знала этот звук. Осенью, когда она была маленькой и ещё спала в этой комнате, листья царапали крышу точно так же, и она не боялась, потому что за стеной были мама и папа.
Утром она встала раньше всех, налила себе воды из-под крана (вода была холодная, колодезная, лучшая вода на свете) и вышла на веранду. Сад стоял в тумане. Яблони были почти голые, только кое-где висели забытые яблоки. Отец говорил, что одно яблоко надо всегда оставлять на ветке. Примета такая, или просто любил так говорить, она уже не была уверена.
Андрей вышел через полчаса. Молча налил себе кофе из термоса, сел напротив.
— Нина, ты не спала?
— Спала. Просто рано встала.
— Поясница?
— Немного.
Он кивнул. Они помолчали. Это было почти нормально, как раньше, когда можно было сидеть вдвоём и не говорить ничего.
— Андрей, а что ты с рулеткой мерял?
Он поднял глаза.
— Смотрел, можно ли участок разделить. Нотариус сказала, что теоретически возможно.
— Ты уже был у нотариуса?
— Был. Осенью сходил, узнать варианты.
— Без меня.
— Нина, ты два года не появлялась. Я должен был сидеть и ждать?
Она поставила стакан на стол. Руки были спокойны, это хорошо.
— Ты мог позвонить. Написать. Сказать: Нина, давай решим, что делать с дачей.
— Я писал. В прошлом январе.
— Ты написал: надо поговорить. Я ответила: хорошо, давай. И всё. Больше ничего не было.
— Ты не перезвонила.
Она не перезвонила. Это правда. Январь был тяжёлый, квартальный отчёт, и она всё откладывала, а потом стало неловко звонить через месяц. Потом прошёл ещё месяц. Потом лето. Потом ещё зима. Вот так и бывает.
— Ладно, — сказала она. — Что нотариус говорит?
— Три варианта. Первый, ты продаёшь мне долю. Второй, мы продаём вместе чужим. Третий, раздел. Но дом маленький, его не перегородишь так, чтобы два входа и всё такое. Участок делить можно, но тогда у каждого выйдет по три сотки, это несерьёзно.
— Ты сразу ориентировался на первый вариант.
— Да. Мне здесь удобно. Я вложил. Мне не хочется продавать чужим.
— Мне тоже не хочется.
Он посмотрел на неё. В этот раз иначе, внимательнее.
— Тогда как?
— Не знаю ещё. Давай съездим к нотариусу вместе.
Нотариус, Елена Викторовна, принимала в районном центре, в двадцати минутах от посёлка. Небольшой кабинет, стол под стеклом, цветы на подоконнике. Женщина лет пятидесяти, спокойная, в очках на цепочке. Она разложила документы, объяснила всё чётко, без лишних слов.
— Итак, у вас с братом по половине доли в доме и земельном участке. Завещания не было, наследство оформлено по закону. Ваши варианты следующие. Первый, выкуп одним из вас доли другого по договорённости о цене. Второй, совместная продажа третьему лицу с разделом вырученной суммы поровну. Третий, реальный раздел имущества в судебном или нотариальном порядке. Учитывая размер дома и конфигурацию участка, реальный раздел будет крайне затруднён и скорее всего суд откажет в натуральном разделе дома. Участок теоретически делится, но обременяет оба новых участка из-за прохождения общих коммуникаций.
Нина слушала и смотрела на цветок на подоконнике. Фиалка, очень ухоженная. Елена Викторовна, видимо, любила цветы.
— Есть ещё один инструмент, — добавила нотариус, чуть помедлив, — соглашение о порядке пользования общим имуществом. Оно не делит собственность, но фиксирует, кто и когда может пользоваться объектом. Это не выход из общей собственности, но позволяет избежать конфликтов.
— А если один из нас не соблюдает соглашение? — спросила Нина.
— Тогда другой имеет право обратиться в суд за защитой своих прав. Документ юридически обязателен.
Андрей слушал молча. Потом сказал:
— Нина, ты всё равно хочешь три миллиона?
— Это рыночная стоимость моей доли.
— У меня нет трёх. Я говорил.
— А рассрочка?
Он чуть помолчал.
— На сколько?
— Не знаю. На два года?
— Это по сто двадцать пять в месяц. Это много, Нина. У меня ипотека ещё два года.
— Андрей, мне нужны деньги. Я хочу квартиру побольше. Однушка, сорок метров, я там уже десять лет. Мне пятьдесят восемь, я хочу жить нормально.
Она сказала это ровно, без надрыва. Просто факт. Он посмотрел на неё и, кажется, чуть удивился. Может, не думал, что она скажет это вслух.
— Понимаю, — сказал он.
— Понимаешь, но не можешь.
— Не могу сейчас.
— Тогда, наверное, продаём.
Елена Викторовна деликатно смотрела в свои бумаги.
— Я могу подготовить доверенность на риелтора, — сказала она, — или вы сами обратитесь в агентство?
— Сами, — сказал Андрей.
Они вышли на улицу молча. Сели в машины (приехали отдельно) и уехали в разные стороны. Нина доехала до заправки, остановилась, налила себе кофе из автомата в бумажный стакан и просидела так минут двадцать. Кофе был плохой, но горячий.
Она думала о том, что всё идёт к продаже. И что это правильно с точки зрения логики. И что с точки зрения чего-то другого, у чего нет названия, это совершенно невозможно.
Риелтора нашли через две недели. Ольга Сергеевна, бойкая женщина лет сорока пяти, с короткими ногтями и папкой в руках, приехала в пятницу, обошла участок быстро и профессионально, всё потрогала, записала, сфотографировала.
— Хороший участок, — сказала она. — Шесть соток, скважина, баня, дом семьдесят квадратов. Немного устаревший, но крепкий. Я думаю, за пять с половиной уйдёт. Может, за шесть, если подождать.
— Пять с половиной на двоих, — сказала Нина. Она стояла чуть в стороне от Андрея.
— Да, каждому по два семьсот пятьдесят.
Это было больше, чем полтора. Нина посчитала в уме. На квартиру не хватит, но с добавлением своих накоплений, может, и хватит. Где-нибудь на окраине Верейска, двушка старой постройки.
— Ольга Сергеевна, — сказал Андрей, — сколько по времени?
— Месяца три, если повезёт. Рынок сейчас немного просел, дачи берут неохотно осенью. Лучше бы весной выставить.
— Давайте весной, — сказал Андрей.
— Как скажете. Я пока разберусь с документами, подготовлю объявление.
Она уехала. Нина осталась во дворе. Андрей возился с замком на сарае.
— Андрей, — сказала она, — ты сам хочешь продавать?
Он не ответил сразу. Повозился ещё с замком, закрыл.
— Не хочу. Но что делать.
— Не знаю.
Она уехала в тот же вечер. Дорога была тёмная, осенняя, фары выхватывали мокрый асфальт и жёлтые листья на обочинах. Поясница ныла. Радио пускало какие-то старые песни, Нина убавила звук до почти нуля.
В Верейске она зашла в аптеку, купила наконец пластырь для спины и таблетки от давления. Дома поставила чайник, прилепила пластырь и легла на диван. В однушке было тихо. За стеной что-то бубнил телевизор у соседки, Нина Семёновна, восемьдесят лет, почти не слышит, поэтому телевизор у неё всегда очень громко. Нина Павловна не жаловалась, она привыкла.
Она думала об Ольге Сергеевне и о том, что та сказала про покупателей. Месяца через три позвонила риелтор, уже в конце января. Голос у неё был деловой, как всегда.
— Нина Павловна, есть два варианта. Оба серьёзные, с деньгами. Первый, мужчина, предприниматель, хочет снести дом и построить новый. Говорит, что старый его не устраивает по планировке. Второй, семейная пара, они занимаются посуточной арендой. Хотят сделать что-то вроде загородного домика для туристов. Будут принимать гостей, шашлыки, всё такое.
Нина держала телефон у уха и смотрела в окно. За окном был январь, серый и ровный.
— Снести дом, — повторила она.
— Ну да. Он говорит, что участок хороший, а дом старый.
— А второй вариант, посуточная.
— Да, они уже несколько таких домов держат. Говорят, это выгодно.
— Ольга Сергеевна, я перезвоню.
Она позвонила Андрею сразу. Он ответил быстро, как будто ждал.
— Слышала? — спросила она.
— Ольга звонила, да.
— Снести дом.
— Я слышал.
Они помолчали.
— Андрей, папа этот дом строил. Он сам клал фундамент. Ты помнишь?
— Помню.
— Ему было тридцать два. Мне было четыре. Я не помню, конечно, но мама рассказывала.
— Нина, я тоже не хочу, чтобы сносили.
— Тогда почему ты соглашаешься продавать?
— А что я должен делать? Я предложил тебе выкупить. Ты не захотела за полтора.
— Потому что это несправедливо.
— Справедливость, Нина, это понятие растяжимое.
Она нажала на чайник, хотя он только что кипел. Просто надо было что-то сделать руками.
— Андрей, я хочу поговорить нормально. Не по телефону. Давай встретимся.
— Где?
— В Верейске. Есть кофейня на Советской, «Ромашка» называется. Там тихо.
Пауза.
— В субботу могу.
— В субботу. В двенадцать.
«Ромашка» была небольшой, на восемь столиков, с занавесками в клетку и деревянными стульями. Нина пришла раньше, заняла столик у окна. Заказала американо и кусок пирога с яблоками. Пирог оказался хорошим, настоящим, не из морозилки.
Андрей пришёл без опоздания. Снял куртку, повесил на крючок, сел напротив. Заказал чай.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — сказала она.
Это было почти смешно. Как в детстве, когда они спорили из-за чего-то и потом не знали, как начать мириться, и просто говорили «ну» и смотрели друг на друга.
— Андрей, я думала про всё это два месяца. Каждый день. Я хочу предложить тебе кое-что.
— Слушаю.
— Соглашение о порядке пользования. Как Елена Викторовна говорила. Мы не продаём, не делим. Просто договариваемся: летом, с июня по август, дача ваша с Галей. Весной и осенью, апрель, май, сентябрь, октябрь, моя. Составляем у нотариуса, юридически обязательный документ. Никто не может приехать, не предупредив другого.
Он слушал, не перебивал. Пальцем чертил что-то на скатерти.
— А зима?
— Зима на ваше усмотрение. Я зимой туда не езжу. Если хотите, пользуйтесь.
— Нина, это не решает вопрос твоей квартиры.
— Я знаю. Квартиру я решу иначе. Возьму кредит под залог своей доли или просто подожду, накоплю.
Он поднял глаза.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А ремонт? Ты говорила, что не просила делать крышу.
— Да. И я по-прежнему считаю, что надо было обсудить. Но я готова заплатить половину. По реальным чекам, не по словам. Если у тебя есть чеки на крышу, на веранду, на всё, что ты вкладывал, покажи. Я посмотрю цифры и заплачу свою половину. Не сразу, возможно, буду отдавать частями. Но заплачу.
Он смотрел на неё долго. Потом отвёл взгляд в окно. За окном шёл мелкий январский дождь, не снег, а именно дождь, редкость для этих мест зимой.
— Чеки у меня есть, — сказал он наконец. — Я всё сохранял.
— Хорошо.
— Нина, а Галя. Она привыкла там хозяйничать.
— Знаю. Андрей, я не претендую на то, чтобы она там ничего не трогала. Пусть делает что хочет в своё время. Но в моё время, весной и осенью, я хочу приезжать и не спрашивать разрешения. И чтобы мамины вещи не выбрасывали.
Он снова помолчал.
— Какие вещи ты имеешь в виду?
— Чашки. Была мамина чашка, голубая с белыми цветами. Её нет в доме.
— Я не знаю про чашку.
— Галя знает.
Он потёр лоб. Это тоже была папина привычка, тереть лоб, когда думаешь о чём-то неприятном.
— Хорошо. Я поговорю с Галей.
— Не надо скандала. Просто скажи ей, что кое-что лучше не трогать.
— Скажу.
Принесли его чай. Он взял стакан, поднёс к губам, поставил обратно.
— Нина, а ты вообще зачем хочешь эту дачу? Ты туда не ездила два года. Ты там одна, у тебя нет семьи, детей. Зачем тебе?
Она не обиделась. Вопрос был честным.
— Я там сплю нормально, — сказала она. — В Верейске я не сплю нормально. А там, под этот шорох листьев по крыше, я сплю как в детстве. Это глупо, наверное. Но это так.
Он посмотрел на неё. Кажется, что-то в его лице немного изменилось.
— Не глупо, — сказал он. — Я тоже там по-другому сплю.
Они допили кофе и чай. Поговорили ещё немного про то, что надо будет написать Ольге Сергеевне, что продажа откладывается. Решили, что Андрей напишет сам, раз уж он начинал тот разговор. Нина согласилась.
— Андрей, ещё одно, — сказала она, когда они уже собирались уходить. — Когда ты в следующий раз будешь планировать что-то делать с домом или участком, серьёзное, позвони заранее. Не потому что я буду против. Просто потому что я тоже совладелица.
— Позвоню, — сказал он.
— И я буду звонить. Раньше, чем приехать.
Это был камень в его огород, и они оба это понимали. Год назад Нина приехала без предупреждения, и Галина встретила её у порога с таким видом, как будто она была незнакомая тётка, а не сестра хозяина. «Надо было предупредить» говорила Галина, и это было неприятно, потому что дача была и её тоже. Но сейчас Нина говорила это не как упрёк. Просто как условие.
Они разошлись у дверей кофейни. Андрей пошёл к своей машине, Нина к своей. Она не оглядывалась.
К нотариусу пришли в конце февраля. Елена Викторовна встретила их без удивления, как будто именно этого и ожидала. Соглашение составили подробное: сроки пользования, обязанности по уведомлению, порядок хранения общего имущества. Отдельным пунктом, по настоянию Нины, шло: «стороны обязуются сохранять предметы обстановки и личные вещи, принадлежавшие прежним владельцам, без уничтожения или передачи третьим лицам без согласования с другой стороной».
— Это про чашку? — спросил Андрей, когда Елена Викторовна вышла на минуту.
— Про всё, — сказала Нина.
Параллельно Андрей принёс папку с чеками. Нина сидела на кухне в своей квартире и раскладывала их на столе. Крыша, сто восемнадцать тысяч. Обшивка веранды, сорок две. Забор, двадцать семь. Новая плита, восемь с половиной. Мелочи: краска, гвозди, шпатлёвка. Итого почти двести пятнадцать тысяч.
Половина, сто семь с половиной.
Нина написала в тетрадке цифру и посмотрела на неё. Это было много. Но это была честная цифра.
Она позвонила Андрею.
— Я посчитала. Сто семь пятьсот.
— Да, примерно так.
— Я переведу тебе тридцать сейчас. Потом по двадцать каждый квартал.
— Нина, не надо торопиться.
— Надо. Мне так спокойнее.
Он помолчал.
— Хорошо. Спасибо.
Это было первый раз за весь этот долгий разговор, растянувшийся на несколько месяцев, что он сказал спасибо. Нина не прокомментировала. Просто записала в тетрадке: «30 тысяч, февраль» и повесила трубку.
Весна пришла поздно, в том году апрель был холодным. Нина приехала на дачу в первых числах мая. Андрей с Галиной уехали накануне, в воскресенье. На кухонном столе лежала записка, написанная Галиным аккуратным почерком: «Нина Павловна, смотрите, кран на веранде подтекает. Прокладку меняли в прошлом году, наверное, надо снова. Мастер знакомый, номер на холодильнике».
Нина взяла записку, прочитала ещё раз, положила в карман куртки.
На холодильнике действительно был прикреплён магнитик с номером телефона и именем: «Виктор, сантехник». Рядом с магнитиком висела ещё одна бумажка, уже другим почерком, Андреевым, угловатым: «Нина, посмотри под яблоней, там должна была хурма вырасти. Мы осенью посадили. Не знаем, прижилась ли».
Она вышла в сад. Трава была ещё низкой, влажной. Яблони стояли с набухшими почками, вот-вот лопнут. Под старой антоновкой, в углу, торчал маленький прутик с двумя листиками. Хурма. Нина присела на корточки, это было больно для коленей, всё хуже с каждым годом, но она присела всё равно. Прутик был живой.
Она пошла обратно на веранду, включила чайник. Пока он грелся, она открыла верхний шкафчик, тот, где раньше стояли мамины чашки. В шкафчике было несколько чашек, обычных, купленных Галиной. Нина перебрала их. Голубой с белыми цветами среди них не было.
Она опустила руки. Постояла так секунду. Потом открыла нижний шкафчик. И там, за банкой с крупой и старым ситечком, стояла голубая чашка. Нина взяла её в руки. На донышке была трещинка, давняя, ещё от маминых времён. Мама говорила, что трещинка не страшная, просто декоративная. Чашка была цела.
Может, Галина убрала её подальше, чтобы не разбить. Может, по другой причине. Нина не знала. Она налила в чашку чай, вышла на веранду, села в плетёное кресло.
За верейский лето дача стала другой. Нина приезжала в апреле и мае, уезжала в начале июня, снова появлялась в сентябре. Каждый раз находила записки. Андрей писал коротко, по делу: надо покрасить ставни, дрова на исходе, сосед Петрович спрашивал, продаём ли. Нина отвечала тоже коротко: ставни покрашу, дрова куплю, Петровичу скажи, что не продаём.
Она платила по двадцать тысяч каждый квартал, аккуратно, в первых числах. Андрей один раз написал: «Нина, не надо торопиться, правда». Она ответила: «Надо. Так честнее». Он больше не возражал.
В сентябре, в том году, когда исполнилось ровно двенадцать месяцев с момента их разговора в «Ромашке», Нина приехала на дачу в пятницу вечером. Она купила в дороге пирог с капустой в придорожном кафе и бутылку хорошего чая в термосе. Поясница на этот раз не беспокоила, видимо, пластырь помог с утра.
Во дворе всё было как надо. Трава скошена. Яблони, старая антоновка и два «белых налива», согнулись под урожаем, яблоки лежали на земле вперемешку с листьями. Нина постояла, наклонилась, подняла одно. Укусила. Кисловатое, с тонкой кожицей. Антоновка.
Она прошла в дом, поставила чайник, переоделась в домашнее. Вышла на веранду с чашкой. Голубой, с трещинкой на донышке.
За забором, на соседском участке, горел свет. Петрович, сосед, рубил что-то в сарае. Слышался ровный стук. В саду качались ветки, ещё зелёные, но уже с отдельными жёлтыми листьями. Запах был тем самым, мокрые листья и немного дым, только сейчас без соседской бани, просто осень.
На столе рядом с чашкой лежала записка. Андрей написал: «Нина, хурма выжила. Осенью посмотришь».
Она прочитала записку и сложила её пополам. Убрала в карман, к той, первой, про кран. Она хранила все записки, уже набралась целая пачка, перевязанная аптечной резинкой. Зачем, она и сама не могла объяснить. Просто не выбрасывала.
Чай был горячим. Чашка грела руки через тонкий фарфор. За огородом темнело небо, не быстро, а медленно, как всегда бывает в сентябре, когда сумерки тянутся долго и не спешат.
Нина пила чай и думала о том, что в следующем году надо будет посадить флоксы у веранды. Мама любила флоксы. Они некапризные, осенние, их легко вырастить. Надо будет написать Андрею, спросить, не против ли он. Или просто посадить и написать потом. Наверное, он не будет против.
Она не знала, как будет дальше. Может, через два года снова что-то изменится, кто-то захочет продать, или деньги понадобятся срочно, или Галина снова что-то придумает с малиной. Жизнь не стоит на месте, и договорённости, даже нотариальные, не защищают от всего.
Но сейчас был сентябрь, чашка была тёплой, и хурма выжила.
Наверное, справятся. Или нет. Время покажет.