24 мая 1940 г. родился Иосиф Бродский.
/У меня к творчеству этого поэта особое отношение. Его поэзия и проза со мной уже около десяти лет. Май-июнь в этом году мы с участниками телеграм-канала «там, где бродит жираф» погружаемся в мир стихотворений Илсифа Бродского. Каждый месяц мы с людьми, любящими лирику, знакомимся с произведениями того или иного поэта. Сейчас мы читаем Иосифа Бродского. Зову читать его вместе с нами/
«Осенний крик ястреба» (1975 г.) — сюжетное стихотворение.
Почему обратимся именно к нему, если у Иосифа Бродского в целом сюжетных стихотворений не мало? Потому что об «Осеннем крике ястреба» много всего написано (как бы странно сейчас ни прозвучал этот ответ).
Литературоведческие исследования в основном погружают нас в контексты жизни (биография и круг чтения поэта, когда в статьях идёт речь об отсылках) и творчества (особенности поэтики лирики Бродского, о которой тоже много говорят) поэта, но не в контекст темы крика в искусстве в целом.
В центре стихотворения — всё же не сам ястреб, а его крик (об этом ещё в названии говорится).
«Крик ястреба — точка наивысшего напряжения в произведении. Эмоциональный и содержательный потенциал этого эпизода настолько высок, что «крик ястреба», метафорический эквивалент понятия «творчество поэта», дает название и главному стихотворению, и всему циклу», — читаем в работе «Поэтика цикла И.А. Бродского "Осенний крик ястреба"».
Если крик — это звук, тогда почему в «Осеннем крике ястреба» столько визуальных метафор? — этот вопрос в исследованиях почему-то не затрагивается.
Когда читаю это стихотворение Иосифа Бродского, вспоминаю известную картину Эдварда Мунка, а вместе с тем искусство экспрессионизма и историю создания этой картины. А сквозь строки слышу не столько «Осень» Баратынского, о которой пишет А.М. Ранчин, исследователь творчества Иосифа Бродского, сколько «Реквием» Анны Ахматовой.
Поэтому и считаю, что нужно более подробно рассмотреть «Осенний крик ястреба». Пойти не от исследований и статей, а от текста.
Итак, начинается путь ястреба. Но не ястреб начинает свой путь. Потому что в первых строках действующим лицом становится не он, а ветер, который «его поднимает над».
Его — это кого? Понятно, что ястреба. Понятно из названия. Но в тексте слово «ястреб» мы встречаем только в третьей строфе. Что ещё необычного замечаем в первой строфе? Пусть и на название штата США обращает на себя наше внимание, но его присутствие не удивляет: Коннектикут — одна из отметок на маршруте ястреба.
Удивляет другое. Нам рассказывают о том, что он «уже не видит». Зачем нам об этом знать и что тогда он видит? Ястреб не видит то, что видел раньше. Иными словами, нам показывают места, что ястреб покинул. Обозримое прошлое ястреба.
«обветшалой фермы» — тоже образ прошлого. Другого прошлого: ветхость как результат воздействия времени. То же, что и руины — один из ключевых образов в лирике Бродского.
Во второй строфе мы оказываемся в настоящем для ястреба времени: нам показывают то, что он видит. Перед нашими глазами картинка меняется. Но состояние ястреба неизменно: он под влиянием ветра, да ещё и «распластанный», будто распятый. Да ещё и «одинок», что напоминает о противопоставлении героя толпе, перед нами — романтический герой.
Так что же ястреб видит?
«... серебро реки, вьющейся точно живой клинок» — в этих словах отражены сразу два состояния реки — два взгляда на неё.
серебро... снег, иней — река замерзшая или замерзающая. Если же река — это не только поток воды, но и с высоты заметная линия, то она может принимать разные геометрические формы независимо от температуры воды в ней.
«сталь в зазубринах перекатов» — во-первых, тут потрясающая звукопись. Во-вторых, мы вслед за ястребом натыкаемся на нечто острое (и наткнемся ещё не раз). В-третьих, интересно, что образы выстраиваются похожим способом: серебро, сталь...
«схожие с бисером городки» — с одной стороны, указание на масштаб, а с другой — возможная отсылка к библейскому тексту. Вспоминается фраза «метать бисер перед свиньями».
Вслед за ястребом мы оказываемся над Новой Англией. Если в первых двух строфах мы заметили противопоставление «не видит — видит» — прошлое и настоящее. Теперь нас ждёт контраст температур, на который мы можем отвлечься. Но в третьей строфе противопоставлены друг другу и точки зрения рассказчика и ястреба: «Но для / ястреба, это не церкви».
Этому предложению предшествуют слова: «Упавшие до нуля / термометры <...> стынут, обуздывая пожар / листьев, шпили церквей».
Если в предыдущей строфе мы наблюдали два взгляда на реку, то теперь — физическое падение температуры, но визуальный пожар от осенней листвы.
«шпили церквей» — вновь визуально острый образ.
Читаем дальше.
Снова противопоставление: парит в воздухе (сопоставление неба и океана), но при этом он весь в напряжении снаружи (и, конечно же, изнутри) — «сомкнувши клюв».
«когти в кулак, точно пальцы рук» — о ястребе ли идёт речь? Не соединяется ли в этот момент состояние ястреба и героя-рассказчика? Происходит будто бы очеловечивание ястреба.
«сверкая в ответ глазною ягодою» — образ ястребиного глаза — такой важный образ в этом и не только стихотворении.
Ястреб держит путь на Юг, к родному «гнездо», где, помимо всего прочего, «тени / брата или сестры». Во внешнем пространстве происходят некие визуальные метаморфозы — трава превращается в пену, при этом она не перестаёт быть острой.
«разбитую скорлупу» — как удивительно эта фраза рифмуется с ключевым мотивом стихотворения — с самим криком. Бродский отправляет нас в тот момент, когда прозвучал крик ястреба, — в момент рождения.
Что видим мы, оказавшись, в этой точке? Суть ястреба — его сердце. На наших глазах оно становится обросшим «плотью, пухом, пером, крылом». Оно «точно ножницами сечет <...> осеннюю синеву».
Образ ножниц в лирике Бродского всегда неслучаен. Обычно это ножницы из мифа о трёх Мойрах. Ножницы, перерезающие нить, — атрибут Антропос. Так в стихотворении начинает звучать мысль о неотвратимости.
В следующей строфе перед нами возникает ряд застывших картинок:
... счет пустоты в лице
ребенка, замершего у окна,
пары, вышедшей из машины,
женщины на крыльце.
Эти картинки видит не ястреб, а рассказчик. Ведь с точки зрения ястреба, река — вьющаяся линия, города сравнимы с бисером.
Что-то ужасное вот-вот произойдёт там, где ястреб, но при этом замирает то, что внизу.
«Пустота в лице ребенка» — образ настолько сильный, что для его описания не нужны прилагательные (трава же несколькими строфами выше характеризуется как «мощная».
Примечательно и то, что все герои картинок находятся на границе: ребёнок замер у окна, пара уже пересекла границу — порог машины, а женщина как раз на крыльце.
Далее «восходящий поток его поднимает вверх» — опять ястреб оказывается под влиянием чего-то свыше. Вновь точка зрения ястреба: что он видит и чувствует: «Глядя вниз, /он видит, что горизонт померк» и «Он чувствует / смешанную с тревогой / гордость».
«Эк куда меня занесло!» — чьи это слова? Что-то похожее на стилизацию мысли ястреба: что бы сказал он, если бы мог сказать словами рассказчика.
В следующих двух строфах — мысль о бесправии, о невозможности противостояния, даже хищная и гордая птица не может ничего изменить. Даже «помесь гнева
с ужасом» не помогают ему.
«... как стенка — мяч, / как падение / грешника — снова в веру» — внутри сравнения конкретное и абстрактное оказываются на одном уровне.
Ястреб падает вверх и не может этого изменить. Вспомним сравнение: небо — океан и буквально через несколько строк прочитаем такие слова: «Что для двуногих высь / то для пернатых наоборот».
Он попадает в пространство, где «где отсутствует кислород». Чем не Икар из известного мифа? Пусть и... наоборот.
«Не мозжечком, но в мешочках легких / он догадывается: не спастись» — с одной стороны, это снова стремление рассказчика вербализировать в реплике «не спастись» состояние ястреба.
А с другой — отсылка к искусству экспрессионизма:
«Чувство в экспрессионизме предшествует рассудку, познанию, вытесняет его и находит выход в алогичном, неартикулированном крике, одновременно бессмысленном и содержащем целый спектр душевных движений» (ссылка на источник).
Снова особая роль у стихии воздуха — напрашивается параллель с ветром, с которого всё начиналось.
Напряжение в стихотворении растёт и передаётся нам. Мы полностью погружены в сюжет. Но всё же стоит на пару минут отвлечься.
«В желтом зрачке возникает злой блеск. То есть, помесь гневас ужасом» — вернёмся к этому фрагменту и вспомним другие слова.
Уже из поэмы Анны Ахматовой «Реквием»:
Семнадцать месяцев кричу,
Зову тебя домой,
Кидалась в ноги палачу,
Ты сын и ужас мой.
Все перепуталось навек,
И мне не разобрать
Теперь, кто зверь, кто человек,
И долго ль казни ждать.
<…>
И прямо мне в глаза глядит
И скорой гибелью грозит
Огромная звезда.
В последующих строках видим и образ ястреба:
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели,
Как они опять глядят
Ястребиным жарким оком
О твоем кресте высоком
И о смерти говорят.
Об этом фрагменте поэмы Анны Ахматовой Жан-Филипп Жаккар в работе «И течет "великая река" (Заметки о "Реквиеме" Анны Ахматовой)» пишет:
«За криком боли матери, которой грозит гибелью "огромная звезда", что ей "в глаза глядит", следуют более спокойные строки следующего стихотворения, в конце которого крик переходит в слово».
Как это перекликается с «Осенним криком ястреба» Иосифа Бродского, помимо присутствия там образа ястреба? В обоих случаях крик ужаса и отчаяния. Примечателен и образ звезды: «В астрономически объективный ад / птиц, где отсутствует кислород, / где вместо проса — крупа далеких / звезд».
Продолжим читать «Осенний крик ястреба».
И тогда он кричит. Из согнутого, как крюк,
клюва, похожий на визг эриний,
вырывается и летит вовне
механический, нестерпимый звук,
звук стали, впившейся в алюминий;
механический, ибо не
предназначенный ни для чьих ушей:
людских, срывающейся с березы
белки, тявкающей лисы,
маленьких полевых мышей;
так отливаться не могут слезы
никому. Только псы
Поначалу крик показан посредством сравнения. Далее — движение крика: «летит вовне» (параллель: летит птица — летит звук). Затем характеристика: «механический, нестерпимый звук».
«ни для чьих ушей» — снова Бродский идёт от отрицания, говорит о том, кому звук не предназначен.
«так отливаться не могут слезы никому» — трансформация русской пословицы. Тут интересно то, что стихотворение Бродский пишет, находясь в эмиграции, но продолжает мыслить на русском языке. В этом выражении звучит мысль о том, что крик ястреба сильнее какой-либо мести.
«звук стали» — с этого момента в стихотворении начинают повторяться образы, с которыми мы встречались в первых строфах. Опрокинутая образность.
… Пронзительный, резкий крик
страшней, кошмарнее ре-диеза
алмаза, режущего стекло,
пересекает небо. И мир на миг
как бы вздрагивает от пореза.
Ибо там, наверху, тепло
Больше сам ястреб как будто бы неинтересен.
Ведь «резкий крик <…> пересекает небо» подобно тому, как некогда сердце ястреба «сечет осеннюю синеву».
Что происходит в самый напряженный момент не только с людьми и животными, но и с миром? «И мир на миг / как бы вздрагивает от пореза».
Вспомним, что писал в дневнике Эдвард Мунк:
«Я шёл по тропинке с двумя друзьями — солнце садилось — неожиданно небо стало кроваво-красным, я приостановился, чувствуя изнеможение, и опёрся о забор — я смотрел на кровь и языки пламени над синевато-чёрным фьордом и городом — мои друзья пошли дальше, а я стоял, дрожа от волнения, ощущая бесконечный крик, пронзающий природу».
Не похожее ли состояние описывает Иосиф Бродский в «Осеннем крике ястреба»?
Читаем дальше:
обжигает пространство, как здесь, внизу,
обжигает черной оградой руку
без перчатки. Мы, восклицая «вон,
там!» видим вверху слезу
ястреба, плюс паутину, звуку
присущую, мелких волн,
разбегающихся по небосводу, где
нет эха, где пахнет апофеозом
звука, особенно в октябре.
Вновь замечаем оппозицию верх-низ. Ограда в функции границы. Образ руки без перчатки рифмуется с образом «пары, вышедшей из машины».
«вон там!» — пусть и не совсем крик, но всплеск эмоций в речи.
«слеза ястреба» напоминает о городках, которые сравниваются с бисером в начале стихотворения. Ассоциативный ряд: слеза — жемчуг — бисер, а вместе с ним и контекст: городки настолько не заметны с высоты, насколько заметна слеза ястреба.
Образ паутины… Если Эдвард Мунк на своей картине писал сам звук, а не прорисовывал силуэт, то Иосиф Бродский тоже пишет звук, но визуальными образами. И это характерно для его творчества в целом, ведь он визуальными образами мыслит с детства.
Шинель отца напоминала Бродскому «ночной проспект». «А когда папа ее расстегивал, под ней открывался темно-синий китель с другим рядом таких же пуговиц: тускло освещенная ночная улица», — вспоминает Иосиф Бродский в эссе «Полторы комнаты».
То, что происходит с ястребом дальше, нам показано с точки зрения человека, наблюдающего эту картину с земли: что мы видим и слышим?
И в кружеве этом, сродни звезде,
сверкая, скованная морозом,
инеем, в серебре,
опушившем перья, птица плывет в зенит,
в ультрамарин. Мы видим в бинокль отсюда
перл, сверкающую деталь.
Мы слышим: что-то вверху звенит,
как разбивающаяся посуда,
как фамильный хрусталь,
чьи осколки, однако, не ранят, но
тают в ладони.
Иней, мороз и серебро отсылают к образу реки в начале стихотворения. Интересно, что образы, характеризующие пространства сверху и снизу меняются местами.
«… птица плывет в зенит» рифмуется со словами «На воздушном потоке распластанный, одинок».
Строки: «как разбивающаяся посуда, / как фамильный хрусталь» созвучны строкам: «Но как стенка — мяч, / как падение грешника — снова в веру».
«осколки <…> тают в ладони» — хрусталь превращается в лёд. В заключительных строфах нас ждёт целая цепочка превращений.
… И на мгновенье
вновь различаешь кружки, глазки,
веер, радужное пятно,
многоточия, скобки, звенья,
колоски, волоски —
бывший привольный узор пера,
карту, ставшую горстью юрких
хлопьев, летящих на склон холма.
Перед нами, вместо ястреба, «узор пера». Он же — карта (а ведь в самом начале шла речь о пути ястреба и местах, что проносятся мимо него). Перья становятся хлопьями снега — визуальная метафора (пусть часто бывает, наоборот, хлопья снега напоминают перья).
Летит уже не ястреб. Летит уже не его крик. Летят хлопья снега.
И, ловя их пальцами, детвора
выбегает на улицу в пестрых куртках
и кричит по-английски «Зима, зима!»
Вновь граница. Она не названа, но её можно увидеть, представив, как дети выбегают на улицу.
«кричит по-английски «Зима, зима!» — казалось бы, «Зима, зима!» звучит совсем не по-английски. Да и крик этот совсем другой. И взгляд на ситуацию глазами ребенка. Причем не одного ребенка, у которого пустота в лице, а всей детворы. Заметна параллель между «узором пера» и «пестрыми куртками».
В «Осеннем крике ястреба» происходящее показано с самых разных точек зрения.
Пока кого-то какая-либо неотвратимая ситуация доводит до состояния отчаяния и крика, как в случае с ястребом, что падал вверх и не мог с этим ничего сделать, кто-то другой наблюдает за происходящим совсем с другого ракурса.
Мы слышим два разных крика.
Крик ястреба, от которого «мир на миг как бы вздрагивает от пореза» (а вместе с тем и крик лирической героини «Реквиема» Ахматовой, и крик, разрывающий картину Эдварда Мунка).
И восторженный крик детей, ведь среди октября выпал снег.
P.S. Ранее этот материал был опубликован в тг-канале автора блога.
Буду рада всем в телеграм-канале «сквозь время и сквозь страницы», где вас ждут как разборы произведений, так и другие (около) книжные посты.
А также приглашаю подписаться на этот канал на Дзене и прочитать следующие материалы: