Конверт был обычный, белый, с синей печатью районной поликлиники. Я нашёл его в почтовом ящике в среду, после смены, когда руки ещё пахли соляркой, а голова гудела от железа и матов сменщика. На конверте стояла фамилия жены, Ирины Сергеевны Лапиной. Я повертел его в руках и понёс домой, не вскрывая.
Жена была на работе. До вечера оставалось часа четыре.
Я положил конверт на кухонный стол, рядом с сахарницей, и сел напротив. Так и сидел минут двадцать, глядя на него, как на гранату с выдернутой чекой. Что-то внутри уже знало. Когда мужик прожил с женщиной шестнадцать лет, у него есть такое второе зрение, оно надёжнее любого УЗИ и точнее любого анализа.
Я налил чаю. Чай остыл. Я налил другой.
А потом всё-таки вскрыл.
Справка была на двух листах. Сверху печать, штрих-код, подпись врача-инфекциониста. Ниже шёл список диагнозов, и пока я читал, у меня в груди что-то начало медленно и неотвратимо сползать вниз, как мокрый снег с крыши. Хламидиоз. Трихомониаз. Гарднереллёз. И ещё одна строчка, про которую я даже читать не стал, потому что и так всё понял.
– Вот тебе и отдохнула, – сказал я вслух пустой кухне.
Кухня молчала. Холодильник тихо гудел. За окном кричали пацаны во дворе, гоняли мяч в железные ворота гаражей. Жизнь шла, как шла. Только моя в этот момент свернула с привычной колеи и поехала куда-то в кювет.
Я сложил справку обратно в конверт. Конверт убрал во внутренний карман куртки. И стал ждать.
***
Ирина пришла в семь. С пакетами, с улыбкой, с той самой лёгкостью, которая появилась у неё после возвращения. Она вообще вернулась оттуда другая. Загорелая, помолодевшая лет на десять, с какими-то новыми интонациями, новыми жестами. Я тогда списал это на отпуск. Дурак.
– Ты чего сидишь в темноте? – она щёлкнула выключателем.
– Думаю.
– О чём?
– О Бали.
Она замерла на секунду. Меньше секунды. Обычный человек бы не заметил. Но я её знал шестнадцать лет, и я заметил.
– А что Бали? Я тебе сто раз всё рассказала.
– Не всё.
Она поставила пакеты на пол. Стянула куртку. Села напротив меня, как будто ничего не происходит, как будто мы обсуждаем, что взять на ужин.
– Серёж, ты чего?
Я достал конверт и положил на стол. Справкой вверх.
***
Чтобы всё было понятно, надо вернуться на полгода назад. На Новый год.
Мы сидели у тёщи, ели её фирменный холодец, и Ирина вдруг сказала, что хочет на море. Не на наше, чёрное, а на настоящее. На тропическое. С пальмами, с белым песком, с этими, как их, бунгало. Чтобы хоть раз в жизни.
Я тогда посмеялся.
– Ир, у нас ипотека, машина в кредит, Кольке через два года в институт. Какие пальмы?
– Я сама заплачу, – сказала она. – Я премию получила. Большую.
Я удивился. Премии у неё бывали, но не такие, чтобы хватило на Бали. Она объяснила, что годовая, что начальник расщедрился, что вот, копила. Я не стал лезть. Деньги её, заработала сама, имеет право. Тем более я и правда видел, что она устала. Работа, дом, мать с давлением, сын с переходным возрастом. Пусть человек отдохнёт.
– А я? – спросил я.
– А у тебя смены, Серёж. Ты же не сможешь взять две недели в феврале. Ты сам говорил.
И это была правда. Я работал в автосервисе, у нас в феврале самый аврал, машины после реагентов сыпятся косяком. Шеф меня бы не отпустил, и я бы сам не пошёл проситься.
– Ладно, – сказал я. – Поезжай одна.
– Не одна. С Леной.
Лена. Подруга её, разведёнка, сорок два года, постоянно с какими-то историями про мужиков. Я её недолюбливал, но виду не подавал. Жена с ней дружила со школы, что я мог сделать.
– Ну с Леной так с Леной.
Вот так я её и отпустил. На две недели. На остров, название которого я даже не запомнил, какое-то Гили или Ломбок, или как там оно.
Она звонила каждый день. По вайберу, с видео. Показывала пляж, пальмы, обезьянок. Один раз показала, как они с Леной едят что-то жареное на палочках, и смеялись так громко, что я отодвинул телефон от уха. Лена на видео мелькала в купальнике, с бокалом в руке, кричала мне:
– Серёга, не скучай! Мы тебе сувенир везём!
Я тогда подумал, что сувенир будет какая-нибудь магнитик или ракушка. Я ошибся.
***
Когда она вернулась, я её встречал в аэропорту. С цветами, как дурак. Она выскочила из таможни, бросилась мне на шею, и я почувствовал, что от неё пахнет чем-то незнакомым. Не её духами. Каким-то кокосом, что ли. Кремом для загара.
– Соскучилась! – сказала она.
– И я.
Дома она вывалила из чемодана подарки. Мне рубашку с пальмами, Кольке какой-то браслет из ракушек, тёще платок. Себе она привезла кучу барахла, бус, сарафанов, и я заметил, что среди этого мелькнула одна штука, которой я раньше не видел. Тонкая цепочка с подвеской в виде клыка. Маленького, желтоватого, на чёрном шнурке.
– Это что? – спросил я.
– Кулон. Из акульего зуба. Местные делают.
– Красиво.
Она кивнула и быстро убрала цепочку в шкатулку. Не стала надевать. Я тогда не придал значения.
***
Первую неделю всё было нормально. Точнее, мне казалось, что нормально. Она рассказывала про море, про экскурсии, про каких-то местных, которые катали их на лодке. Я слушал вполуха, радовался, что человек отдохнул.
А потом начались странности.
Сначала она перестала со мной спать. Голова, усталость, критические дни, потом снова голова. Я не настаивал, я мужик понимающий. Но через две недели я начал замечать, что она и в душ ходит как-то по-другому. Долго. С запертой дверью, чего раньше не было. И телефон стала прятать. Раньше валялся где попало, теперь всегда экраном вниз или в кармане халата.
Я как-то ночью, когда она спала, взял её телефон. Я не из тех, кто шарит по чужим телефонам. За шестнадцать лет ни разу не лез. Но тут что-то меня дёрнуло.
Пароль она не сменила. Стоял Колькин день рождения, как был.
Я открыл галерею. Пролистал последние фотки. Море, пальмы, селфи с Леной. И вдруг, в самом конце, штук тридцать снимков, которые она, видимо, забыла удалить. Или не успела.
На них был мужчина.
Чёрный, как сапог. Высокий. Худой. С татуировками по всему телу, с какими-то узорами на лице. Волосы курчавые, в каких-то перьях. На одной фотке он был в набедренной повязке, держал в руках копьё, и улыбался прямо в камеру белыми зубами.
На другой фотке он держал в руках мою жену. Без купальника.
Я положил телефон. Встал. Пошёл на кухню. Выпил воды из-под крана, прямо из ладоней, потому что до стакана не дотягивались руки.
– Папуас, – сказал я в темноту. – Папуас, мать твою.
И вот тогда я начал ждать. Я не стал её будить, не стал орать, не стал ничего бить. Я просто решил досмотреть чем всё закончится.
***
Через неделю пришла справка.
Оказалось, что Ира сама пошла к врачу. У неё, видимо, начались симптомы, она испугалась, сдала анализы. А справку поликлиника прислала на дом, по адресу прописки, потому что она в карточке указала почтовый вариант извещения. Видимо, не подумала. Или подумала, что я не вскрою. Или вообще забыла.
Я её, эту справку, читал три раза. Каждый раз надеялся, что показалось. Не показалось.
И вот теперь она сидела напротив меня, на нашей кухне, и смотрела на бумажку, которая лежала между нами, как мёртвая мышь.
– Серёж, – сказала она тихо. – Это не то, что ты думаешь.
– А что я думаю?
– Я не знаю. Но это не то.
– Ир, тут четыре диагноза. Четыре. Я в инфекциях не разбираюсь, я слесарь. Но я в Яндексе посмотрел, пока тебя ждал. Это всё передаётся одним способом. Угадай каким?
Она молчала.
– Я ещё фотки видел, – добавил я. – В твоём телефоне. С этим, с копьём.
Вот тут она заплакала. Не как в кино, не красиво. Размазала тушь по щеке, всхлипнула некрасиво, по-бабьи.
– Серёж, это была глупость. Один раз. Лена сказала, что там можно, что это вообще не считается, что это другая жизнь, другая планета. Они нам подмешали что-то в коктейль, я не помню толком...
– Тридцать фоток, Ира. Один раз не делает тридцать фоток.
Она замолчала.
Я смотрел на неё и пытался понять, что я чувствую.
Злость? Не было злости.
Боль? Была, но какая-то тупая, отдалённая, как будто не моя.
Я чувствовал, в основном, удивление. Удивление, что вот эта женщина, с которой я прожил шестнадцать лет, родил сына, построил дачу, выплачивал ипотеку, ездил к её матери в Тулу каждое лето, что вот эта женщина поехала на остров и легла под папуаса.
Не под итальянца, не под немца, не под русского, что было бы хоть как-то объяснимо. Под папуаса с копьём и перьями в волосах. И привезла мне в подарок четыре диагноза и кулон из акульего зуба.
– Как его звали? – спросил я.
– Что?
– Папуаса твоего. Имя у него было?
– Серёж, не надо...
– Имя.
– Вайан, – прошептала она. – Его звали Вайан.
Я кивнул. Встал. Пошёл в комнату.
Колька был у бабушки в эти выходные, и это было хорошо. Я не хотел, чтобы он видел.
Я достал с антресоли свой старый рюкзак, армейский ещё. Покидал туда вещи. Бритву, документы, зарядку, две смены белья. Не торопясь. Ирина стояла в дверях и смотрела.
– Ты куда?
– К Витьке. На время.
– Серёж, давай поговорим.
– Поговорим. Потом. Сейчас я тебе одно скажу. К врачу я завтра тоже схожу. И если у меня найдут хоть одну букву из твоего списка, я не знаю, что с тобой будет. Молись, чтобы не нашли.
Она опустилась на пол прямо в коридоре. Села, как сидят дети, поджав ноги.
– А Колька?
– Колька будет знать ровно столько, сколько ему нужно знать. Что мы развелись. Без подробностей. Если ты ему расскажешь про папуаса, я ему расскажу про справку. Выбирай.
– Я ничего не скажу.
– Вот и умница.
Я закинул рюкзак на плечо. Прошёл мимо неё. У двери остановился.
– Ир.
– Что?
– Кулон выкини. Прямо сейчас, при мне. В мусоропровод.
Она молча встала. Пошла в спальню. Принесла шкатулку. Достала цепочку с зубом. Я смотрел, как она открывает крышку мусоропровода на лестничной площадке, как роняет туда эту дрянь, как закрывает обратно. Лязгнуло.
– Всё, – сказала она.
– Всё, – согласился я.
И вышел.
***
У Витьки я прожил два месяца. Он мужик нормальный, в разводе сам, не лез с вопросами. Налил вечером первого дня, я выпил, не пьянея. Рассказал коротко. Витька крякнул, покачал головой.
– Слесарь, ты как был наивный, так и остался. Я тебе говорил, не отпускай её одну.
– Говорил.
– Ну и?
– Ну и вот.
К врачу я сходил. Сдал всё, что можно сдать. Через неделю пришли результаты, чистые. То ли мне повезло, то ли её организм оказался уязвимее. Не знаю. Я тогда первый раз за две недели нормально поспал.
На развод я подал через месяц. Ирина не сопротивлялась. Квартиру разменяли, ипотеку доплатил я, она отдала мне свою долю в обмен на машину и дачу. Колька остался со мной, сам так захотел, ему четырнадцать, его уже не делят, он сам решает.
Лену я встретил случайно, в торговом центре, через полгода. Она шла, цокая каблуками, с пакетом из дорогого магазина. Увидела меня и попыталась проскочить мимо. Я остановил.
– Лен.
– Серёжа, привет, я тороплюсь...
– Я на минуту. Скажи мне одно. Ты её туда специально потащила?
Она посмотрела на меня. Долго. И вдруг сказала:
– Серёж, я её не тащила. Она сама хотела. Я только адрес дала.
– Какой адрес?
– Бунгало. Где парни. Местные. У них там это поставлено, понимаешь. Туристки едут за этим. Не все, но многие. Твоя поехала.
Я посмотрел на неё ещё секунду. Кивнул. Развернулся. Пошёл.
Грубить и бить не стал. Не моё это.
***
С Ириной мы пересекаемся редко. Из-за Кольки, в основном. Она звонит ему, поздравляет с праздниками, иногда забирает на выходные. Я не препятствую, мать есть мать, какая бы ни была.
Один раз, через год после развода, она попросила встретиться. Сказала, что хочет поговорить. Я согласился, мы сели в кафе, она пила кофе, я воду.
– Серёж, я хочу, чтобы ты знал. Я об этом жалею каждый день.
– Я знаю.
– Я тогда сошла с ума. Жара, коктейли, Ленины разговоры. Мне сорок было, я думала, что молодость уходит, что надо успеть. А получилось вот так.
– Ир, я тебя понял ещё тогда, на кухне. Ты не объясняй.
– Ты простил?
Я подумал. Честно.
– Нет, – сказал я. – Не простил. Но и зла не держу. Это разные вещи.
Она кивнула. Допила кофе. Мы попрощались, и я пошёл к машине.
По дороге домой я думал не о ней. Я думал о том, как странно устроен человек. Едет за десять тысяч километров, тратит деньги, которые копила на семью, чтобы лечь под мужика, которого никогда больше не увидит, и привезти домой болезни, которыми наградит того, кто рядом шестнадцать лет. И ради чего? Ради того, чтобы потом сидеть в кафе и говорить, что сошла с ума.
Я не знаю ответа. Я слесарь, я в человеческой душе разбираюсь хуже, чем в коробке передач. Может, кто-то знает. Я нет.
Знаю одно. Если женщина просится одна на тропический остров, и подруга у неё разведёнка с историями, и муж остаётся дома чинить чужие машины, то домой она привезёт не только магнитики. Это я теперь знаю точно. И вам говорю, мужики, на всякий случай. Может, пригодится. Может, нет. Ваше дело.
А мой папуас Вайан, надеюсь, до сих пор пляшет на своём острове с копьём. И каждой следующей дуре, которая туда приедет, дарит свой акулий зуб. Пусть дарит. Мне всё равно.
Я свой урок выучил.
И справку ту, кстати, я сохранил. Лежит у меня в гараже, в железной коробке из-под подшипников. На память. Не для мести, нет. Просто, чтобы иногда доставать и перечитывать. Когда вдруг защемит, когда вдруг покажется, что зря я тогда ушёл, что можно было простить, что любил же. Достаю. Читаю. Кладу обратно.
И всё проходит.