— Ну, зацени, Оль! Просто космос, а не вещь! — Антон с грохотом водрузил на кухонный стол, застеленный старой клеенкой в мелкий цветочек, черный глянцевый шлем. Визор хищно блеснул в свете тусклой лампочки, отражая бледное, осунувшееся лицо жены. — Карбон, невесомый практически. Японское качество, это тебе не китайский ширпотреб с рынка, в таком хоть головой об стену бейся — мозги целыми останутся.
Ольга даже не вздрогнула от грохота. Она сидела на шаткой табуретке, сжимая в руке телефон так, что побелели костяшки пальцев. На экране светилось открытое банковское приложение. Цифры, которые она знала наизусть и которые грели её душу последние пять лет, исчезли. Вместо внушительной суммы, накопленной потом и кровью, на накопительном счете «На будущее» зиял унизительный, круглый ноль.
— Ты снял деньги, — это был не вопрос. Её голос звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Пятьсот сорок тысяч. Все до копейки.
Антон, всё еще возбужденный, стягивал с себя кожаную куртку, от которой пахло улицей и бензином. Он небрежно бросил её на спинку стула, перекрыв собой половину тесной кухни. В его движениях сквозила уверенность хищника, который только что завалил крупную добычу и теперь пришел в свою пещеру отдыхать.
— Ой, да ладно тебе начинать, — отмахнулся он, доставая из холодильника банку пива. Пшикнула открывашка, пена потекла по его пальцам. — Не снял, а инвестировал в эмоции. Ты же видела, какая инфляция? Деньги просто бумажки, они сгорают. А техника — это вещь. Это статус. Я мужик или кто? Мне тридцать пять скоро, а я всё на метро толкаюсь, как студент.
Ольга медленно перевела взгляд с погасшего экрана телефона на мужа. Он стоял перед ней, лоснящийся, довольный, в новой куртке, которая стоила, наверное, как её зимнее пальто, сапоги и лечение зубов вместе взятые. А она сидела в выцветшем домашнем халате, который штопала уже дважды, потому что «надо экономить, нам же в декрет скоро».
— Антон, — она произнесла его имя, как ругательство. — Это были деньги на ЭКО. На роды. На коляску. На первые полгода жизни, пока я не смогу работать. Мы откладывали их пять лет. Я пять лет не была на море. Я хожу в пуховике, из которого лезет перо. Мы едим макароны по акции, чтобы у нас была подушка безопасности.
— Опять ты за своё! — Антон поморщился, делая глоток пива. Его хорошее настроение начало улетучиваться, сменяясь привычным раздражением. — Какое ЭКО? Какие роды? Оль, очнись. Куда нам сейчас рожать? В эту халупу? Чтобы еще один рот орал ночами? Нам жить надо, понимаешь? Жить сейчас! Я устал горбатиться на заводе и приходить домой, чтобы слушать твоё нытье про экономию.
— Ты купил себе новый мотоцикл на деньги, которые мы откладывали на декрет, потому что ребёнку пока ничего не надо, а тебе нужно жить сейчас?! Говоришь, что мы нищие и не потянем малыша, а сам спускаешь сотни тысяч на свои игрушки! Я ждала пять лет, пока ты нагуляешься! Хватит! Катайся на своем байке один, я ухожу!
— Ты чё несёшь вообще?! Ты хоть слышишь себя?!
— Ты просто взял и перечеркнул всё, ради чего мы жили эти годы!
— Да не перечеркнул я! — вспылил Антон, ударив ладонью по столу. Шлем подпрыгнул, но устоял. — Просто переставил приоритеты. Мотоцикл — это свобода, Оля. Это ветер в лицо. Это уважение пацанов. А ребенок... ну будет ребенок, когда-нибудь потом. Куда он денется? Ты же здоровая баба, сама родишь, без всяких платных клиник. А нет — так и не надо пока. Значит, не время.
Ольга смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Тонкая струна, на которой держалось её терпение, её любовь, её надежда, лопнула с оглушительным звоном. Она вспомнила, как отказывала себе в лишней чашке кофе в кафе. Как сама красила волосы дешевой краской, сжигая кожу головы. Как ходила пешком три остановки, чтобы не тратиться на маршрутку. Каждая сэкономленная сотня падала на этот счет. Это были не просто деньги. Это был её нерожденный ребенок. Это было её будущее.
— Знаешь, я думала, ты повзрослеешь. Думала, мы семья. А мы, оказывается, просто спонсоры твоего эгоизма.
— Не драматизируй, — фыркнул Антон, отворачиваясь к окну. Внизу, у подъезда, хищно поблескивал хромом его новый «железный конь» — мощный, агрессивный, стоящий целое состояние. — Ты просто завидуешь, что я умею радоваться жизни, а ты — нет. Ты превратилась в скучную тетку, Оля. С тобой даже поговорить не о чем, кроме как о скидках в «Пятерочке» и овуляции. Я купил байк, чтобы не сойти с ума в этом болоте. И да, я считаю, что имею право. Я эти деньги зарабатывал наравне с тобой.
— Наравне? — Ольга встала. Табуретка с визгом отъехала по потертому линолеуму. — Твоя зарплата уходила на обслуживание твоей машины, на пиво с друзьями, на твои бесконечные гаджеты. На счет откладывала я. Со своей зарплаты, со своих премий, с подработок, которые я брала по ночам. Ты туда закидывал копейки, Антон. Это были мои деньги. Мои!
— У нас общий бюджет, — холодно отрезал муж, поворачиваясь к ней лицом. В его глазах не было ни капли раскаяния, только холодный расчет и презрение. — По закону всё общее. И решение принимает глава семьи. Я решил, что транспортное средство нам сейчас нужнее, чем гипотетический младенец, которого даже в проекте нет. И хватит орать. Соседи услышат.
Он демонстративно взял шлем и начал протирать его рукавом новой куртки, словно стирая с него невидимую пыль претензий жены. Для него разговор был окончен. Он получил игрушку, а жена... жена покричит и успокоится. Куда она денется из своей «стабильности»?
Но Ольга не успокоилась. Она смотрела на этот черный, блестящий шар на их убогом столе и понимала: это не шлем. Это надгробный камень на могиле их брака. И он только что собственноручно его установил.
— А ты на меня так не смотри, будто я у тебя почку вырезал и продал, — Антон с шумом опустил пустую банку на стол, смяв её в кулаке. Алюминий жалобно хрустнул. — Ты вообще себя в зеркало видела последнее время, Оль? Ты же в тётку превратилась. В натуральную, скучную, серую тётку. У тебя в глазах только ценники из «Пятерочки» и график базальной температуры. С тобой же со скуки сдохнуть можно!
Он говорил это с такой злой, искренней убежденностью, что Ольге на секунду показалось, будто он её ударил. Слова хлестали больнее пощечин. Она инстинктивно поправила ворот халата, пытаясь прикрыться, спрятаться от этого оценивающего, холодного взгляда, которым муж сканировал её фигуру. В квартире пахло жареным луком и дешевым стиральным порошком — запахом её ежедневной, бесконечной экономии.
— Я экономила для нас, — тихо сказала она, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. — Я не покупала себе вещи, чтобы у нас было будущее. Чтобы мы могли позволить себе платного врача, хорошую клинику. Ты же знаешь, у меня проблемы, мне нужны лекарства...
— Да знаю я про твои лекарства! — перебил Антон, раздраженно махнув рукой. Он встал и прошелся по тесной кухне, словно тигр в клетке, задевая плечом холодильник. Его новая кожаная куртка скрипела при каждом движении, напоминая о его единоличном триумфе. — Ты из нас двоих сделала мучеников. «Мы не поедем в Турцию, нам надо копить». «Мы не пойдем в кино, скачаем с торрента». Ты превратила нашу жизнь в зал ожидания, Оля! А я ждать не хочу. Я жить хочу сейчас! Пока у меня стоит, пока кровь играет, пока я могу девчонок на светофоре цеплять взглядом, а не только на твою кислую мину смотреть.
Ольга замерла. Он даже не скрывал этого. Не скрывал, что его тяготит её присутствие, её забота, её жертвенность. Все эти годы, пока она выгадывала каждую копейку, перешивала старые вещи и отказывалась от встреч с подругами, чтобы не тратиться на кафе, он, оказывается, тихо ненавидел её за это.
— Значит, мои штопаные колготки тебе противны? — спросила она, глядя прямо перед собой. — А когда ты ел мясо, которое я покупала по акции, тебе не было противно? Когда я ходила в одних сапогах три сезона, чтобы ты мог обновить компьютер, ты не называл меня тёткой. Ты говорил: «Спасибо, любимая, ты у меня самая хозяйственная».
— Ну так и будь хозяйственной дальше! — рявкнул Антон, останавливаясь напротив неё. — Кто тебе мешает? Вари борщи, штопай носки. Это твоя бабская доля. Но не лезь в мужские дела. Я решил, что нам нужен транспорт. Нормальный, мужской транспорт, а не кредитная помойка. Я взял эти деньги, потому что я — глава семьи. И я решаю, куда тратить капитал.
— Капитал? — Ольга горько усмехнулась. — Это были мои декретные, Антон. Мои премии. Мои подработки. Ты туда почти ничего не вкладывал. Ты тратил всё на себя, а я молчала, потому что берегла твое самолюбие. Думала, ты оценишь.
— Опять ты считаешь! — лицо мужа скривилось в гримасе отвращения. — Ты как бухгалтер, честное слово. «Мое, твое». В семье всё общее! И если мужик решил, что деньги нужны на дело, значит, они нужны на дело. Мотоцикл — это статус. Это уважение. Когда я на нем подкачу к работе, все пацаны обзавидуются. А что им твоё ЭКО? Кому оно интересно?
Он подошел к столу, взял свой шлем и начал вертеть его в руках, любуясь игрой света на черном лаке. Для него этот кусок пластика и карбона был важнее, чем все её мечты. Он был реален, он был здесь, он давал ему ощущение власти.
— Ты просто паразит, Антон, — произнесла Ольга неожиданно спокойным, ледяным тоном. — Ты живешь за мой счет, питаешься моими силами, моими деньгами, а теперь еще и обвиняешь меня в том, что я недостаточно веселая, пока тащу тебя на своей шее. Ты не глава семьи. Ты просто наглый, зажравшийся подросток, которому мамка купила игрушку.
— Чего?! — Антон резко развернулся, и его лицо налилось кровью. — Ты берега не путай, овца! Я работаю как вол! Я имею право на отдых! А ты, вместо того чтобы мужа поддержать, порадоваться за него, сидишь тут и ноешь про свои подгузники. Да кому они нужны, эти спиногрызы? Орать будут, спать не давать, денег сосать немерено. Я, может, вообще не хочу сейчас детей. Ты об этом подумала?
— Мы это обсуждали, — голос Ольги дрогнул, но она удержала его. — Пять лет назад. И три года назад. И месяц назад. Ты говорил: «Конечно, дорогая, вот только накопим». Ты врал мне?
— Да не врал я! — Антон раздраженно пнул ножку стола. — Просто думал, само рассосется. Или ты перебесишься. А ты уперлась рогом. «Хочу ребенка, хочу ребенка». Скучно тебе, вот и хочешь куклу живую. А мне не скучно! У меня жизнь кипит! И я не собираюсь её хоронить под горой памперсов только потому, что у тебя часики тикают.
В кухне повисла тяжелая, густая пауза. Слышно было только, как гудит старый холодильник, свидетель их бесчисленных ужинов и пустых разговоров. Ольга смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. Эгоистичного, жестокого, самовлюбленного. Он не просто украл деньги. Он украл у неё пять лет жизни. Пять лет надежд. И сейчас, стоя в своей дорогой куртке посреди убогой кухни, он даже не чувствовал вины. Он чувствовал свое превосходство.
— Значит, для тебя моя мечта — это просто скука? — спросила она почти шепотом. — А мои усилия — это глупость?
— Именно, — отрезал Антон, с вызовом глядя ей в глаза. — Ты сама себя загнала в эту нищету своей экономией. А я тебя оттуда вытаскиваю. Радуйся, дура, что у тебя мужик с яйцами, который умеет красиво жить. Садись на байк, прокачу с ветерком, может, выветрится дурь из башки. А про ребенка забудь пока. Не по карману нам это удовольствие. Да и не нужно оно. Я еще для себя пожить хочу.
Он победно усмехнулся, уверенный, что поставил точку в споре. Но он не заметил, как в глазах Ольги, обычно мягких и уступчивых, зажегся холодный, страшный огонь. Огонь, в котором сгорали остатки любви и терпения.
— Пожить для себя? — Ольга переспросила это тихо, словно пробуя слова на вкус, и они оказались горькими, как полынь. — Антон, мы живем для себя уже десять лет. Десять лет я слышу одно и то же: «Давай купим машину», «Давай съездим в Тайланд», «Давай сделаем ремонт». Я всегда соглашалась. Я всегда уступала. Но сейчас речь не о поездке. Речь о жизни. О новой жизни. Ты же знаешь, что сказал врач. У меня осталось очень мало времени. Мой овариальный резерв истощен. Если мы не сделаем ЭКО в ближайшие полгода, я, возможно, никогда не смогу стать матерью. Никогда, слышишь?
Она сделала шаг к нему, надеясь увидеть в его глазах хоть тень понимания, хоть искру того Антона, за которого она выходила замуж. Того, кто клялся быть рядом и в горе, и в радости. Но наткнулась на стену. Антон смотрел на неё не как на жену, у которой рушится мир, а как на назойливую муху, которая мешает ему наслаждаться покупкой.
— Опять ты со своими врачами! — он поморщился, словно от зубной боли. — Они тебе лапшу на уши вешают, чтобы бабки выкачать, а ты и рада уши развесить. «Резерв», «ЭКО»... Тьфу! Природу не обманешь. Если не дано — значит, не дано. Зачем насиловать организм? Зачем выкидывать полмиллиона на пробирку, когда на эти деньги можно купить вещь? Реальную, железную вещь, которая будет радовать годами!
— Ребенок — это не вещь, Антон! — крикнула Ольга, и голос её сорвался. — Это человек! Наш с тобой человек! Как ты можешь сравнивать сына или дочь с куском железа?
— Да потому что этот кусок железа не будет орать по ночам! — заорал он в ответ, и вены на его шее вздулись. — Он не будет требовать жрать, срать и покупать ему памперсы по цене золота! Он не привяжет меня к батарее! Ты не понимаешь? Я не хочу этого хомута! Я смотрю на парней с колясками — у них же глаза мертвые! Они как зомби. Дом — работа — детский сад — аптека. Всё! Жизнь кончилась! Я так не хочу!
В кухне стало тихо. Страшно тихо. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть, испугавшись этой откровенности. Ольга почувствовала, как холод расползается от кончиков пальцев к самому сердцу. Все пазлы сложились. Все его отговорки, все «потом», «не время», «надо накопить» — всё это было ложью. Огромной, трусливой ложью, которой он прикрывал свой страх ответственности и чудовищный эгоизм.
— Ты никогда не хотел детей, — произнесла она утвердительно. Это был не вопрос. Это был приговор их браку. — Ты все эти годы врал мне. Ты знал, как для меня это важно. Знал, что я лечусь, пью гормоны, терплю боль. И ты молчал. Ты просто пользовался мной. Тебе было удобно: чистая квартира, горячий ужин, выглаженные рубашки и жена-дурочка, которая копит тебе на мотоцикл, думая, что копит на семью.
— А что мне оставалось? — Антон нагло ухмыльнулся, скрестив руки на груди. Теперь, когда маски были сброшены, он чувствовал облегчение. Больше не надо было притворяться заботливым мужем. — Сказал бы я тебе правду сразу — ты бы ушла. Или начала бы мозг выносить еще пять лет назад. А так — жили спокойно. Я думал, ты сама перегоришь. Поймешь, что нам и вдвоем хорошо. Но ты же упертая. Тебе же надо «как у всех».
— Как у людей, Антон. Как у нормальных людей, — Ольга смотрела на него с брезгливостью, словно на таракана. — Семья — это не только когда тебе удобно. Это когда вы смотрите в одну сторону. А ты смотрел только в зеркало.
— Ой, да хватит этой философии! — он махнул рукой. — Ну вот, узнала ты правду. И что? Легче стало? Я купил мотоцикл, потому что я хочу жить сейчас. Я хочу драйва, свободы, ветра! А не слюнявчиков и детских смесей. Ты посмотри на себя, Оль. Ты же постарела на этой своей идее фикс. У тебя глаза потухли. А я молодой мужик! Мне эмоции нужны!
— Эмоции... — повторила она эхом. — Значит, ребенок для тебя — это «спиногрыз», «лишний рот» и «конец жизни»?
— Именно! — рявкнул Антон, окончательно теряя контроль. — Да, я считаю детей обузой! Дорогим, бессмысленным и скучным проектом. Зачем мне вкладываться в то, что не принесет мне ничего, кроме геморроя? Я хочу тратить свои деньги на себя! На свои удовольствия! На байк, на экипировку, на поездки с пацанами! А ты, если хочешь, можешь нянчить чужих или завести кота. Но меня в это болото не тяни.
— Болото... — Ольга горько усмехнулась. — Ты называешь болотом любовь и заботу. Ты пустой, Антон. Внутри тебя — пустота. Звенящая, хромированная пустота. Ты думаешь, мотоцикл заполнит её? Нет. Ты останешься один со своими игрушками.
— Не каркай! — огрызнулся он. — Я предлагаю тебе нормальный вариант. Живем как жили. Ты успокаиваешься, забываешь про свои пеленки, и мы нормально существуем. Я тебя не гоню. Живи, готовь, работай. Катайся со мной вторым номером, если не страшно. Но без выноса мозга и без требований размножаться. Не хочешь — дверь вон там. Никто тебя не держит.
Он кивнул в сторону коридора, уверенный в своей безнаказанности. Он знал, что ей некуда идти. Знал, что квартира съемная, но оплачена его деньгами (как он считал, ведь «общие» накопления он уже потратил). Он был уверен, что она поплачет, проглотит обиду и останется. Потому что она привыкла терпеть. Потому что она «тётка».
Но он не заметил, как изменился её взгляд. В нем больше не было боли, обиды или мольбы. В нем появился холодный, расчетливый блеск. Такой же, как блеск стали скальпеля хирурга перед тем, как отрезать гангрену. Ольга перестала видеть в нем мужа. Перед ней стоял враг. Враг, который украл у неё мечту и деньги. И с врагами не договариваются. От врагов уходят.
— Ты прав, Антон, — тихо сказала она, и её спокойствие напугало его больше, чем крик. — Дверь вон там. И никто никого не держит. Ты сделал свой выбор. Ты выбрал железо. А я выбираю жизнь.
Она развернулась и пошла не в комнату плакать, а в коридор, к шкафу-купе. Антон, не понимая, что происходит, продолжал стоять посреди кухни с победной ухмылкой, не догадываясь, что только что собственными руками уничтожил свой комфортный быт, превратив его в руины.
— Ой, ну началось! Цирк с конями! — Антон расхохотался, прислонившись плечом к дверному косяку. Он с насмешкой наблюдал, как Ольга достает с антресоли старый, потертый чемодан и с грохотом кидает его на пол. — Ты реально думаешь меня этим напугать? «Я уйду к маме»? Давай, вали! Через неделю приползешь, когда поймешь, что твоей маме ты со своими истериками даром не сдалась.
Ольга не отвечала. Она двигалась молча, быстро и пугающе методично. Словно робот, у которого отключили модуль эмоций и оставили только одну программу: «Эвакуация». Она открыла шкаф и начала сгребать свои вещи. Не перебирая, не складывая аккуратно стопочками, а просто сбрасывая их в чемодан: джинсы, свитера, белье.
— Э, слышь! — Антон перестал улыбаться, когда она потянулась к полке с постельным бельем. — Подушки-то оставь! На чем я спать буду? Это уже перебор, Оль!
— Это мои подушки, — спокойно ответила она, не поворачивая головы. — Ортопедические. Я покупала их с премии, когда у тебя шею продуло. Чек в коробке с документами, если хочешь проверить. Ты тогда сказал: «Зачем тратить пять тысяч на тряпки?». Вот и спи теперь на куртке.
Она застегнула молнию на первом чемодане и тут же достала большую спортивную сумку. Антон почувствовал, как внутри начинает шевелиться неприятный холодок. Это не было похоже на обычную ссору, когда жена в слезах убегает в ванную. Это выглядело как мародерство. Как зачистка территории.
Ольга прошла на кухню. Антон, пошатываясь, пошел за ней.
— Ты че творишь? — его голос сорвался на визг, когда она начала выдергивать из розеток бытовую технику. Блендер, хорошая кофеварка, тостер — все летело в сумку. — Это общее! Мы вместе живем!
— Ты купил мотоцикл на общие деньги, — напомнила она, сматывая шнур от утюга. — А это всё купила я. Пока ты «инвестировал в эмоции», я обустраивала быт. Кофеварку я брала в кредит на свое имя. Мультиварку мне подарили родители. Микроволновку я купила с подработки. У тебя, Антон, здесь только старый ноутбук, твои трусы и этот шлем. Ах да, и мотоцикл под окном.
Она рывком открыла холодильник.
— Ты и жратву заберешь? — Антон вытаращил глаза, глядя, как она сгребает с полок палку колбасы, сыр, контейнер с котлетами, которые сама же жарила вчера вечером. — Ты совсем больная? Мне что жрать?
— А это твои проблемы, — Ольга захлопнула пустой холодильник. Теперь там сиротливо стояла только начатая банка горчицы и засохший лимон. — Ты же «глава семьи». Мужчина, который хочет жить сейчас. Вот и живи. Ужинай адреналином. Закусывай ветром. Ты же сказал, что дети — это дорого? Еда тоже дорогая, Антон. А я больше не спонсор твоего желудка.
Антон стоял посреди кухни, растерянный и злой. Его уютный, налаженный мир рушился на глазах, разбирался по кирпичикам и упаковывался в сумки. Он вдруг осознал, что без этих вещей квартира превращается в убогую бетонную коробку.
— Ты стерва, — выплюнул он. — Мелочная, жадная стерва. Из-за бабок удавишься. Ну и катись! Скатертью дорога! Найду себе нормальную бабу, молодую, веселую, которая не будет считать каждую копейку!
Ольга остановилась в дверях. Она уже надела пальто и с трудом удерживала в руках тяжелые сумки. На лице не было слез. Только усталость и какое-то новое, жесткое выражение, которого он никогда раньше не видел.
— Ищи, — равнодушно бросила она. — Только предупреди её сразу, что квартира оплачена до первого числа.
— В смысле? — Антон поперхнулся воздухом. — До какого первого? Сегодня двадцать седьмое!
— В прямом, — Ольга поправила лямку сумки. — Хозяйка придет за арендой через три дня. Двадцать пять тысяч. Я платила со своей карты последние полгода, пока ты копил на «мечту». Денег на счету больше нет, ты их снял. Так что у тебя три дня, чтобы найти деньги или съехать к маме вместе со своим байком. Удачи, «мужчина».
— Стой! — Антон дернулся к ней, осознав весь масштаб катастрофы. Денег у него не было. До зарплаты еще две недели. Бензин, еда, квартира — всё это стоило денег, которых у него теперь не было. — Оля, не дури! Куда ты на ночь глядя? Давай поговорим! Ну погорячился я, с кем не бывает? Продам я этот байк, вернем деньги, слышишь?
Он попытался схватить её за рукав, но она отшатнулась, словно от прокаженного. Её взгляд был полон презрения.
— Поздно, — отрезала она. — Я не верю ни единому твоему слову. Ты продал нас. Продал наше будущее за железку. Я ждала пять лет, пока ты нагуляешься. Хватит! Катайся на своем байке один, я ухожу рожать от мужчины, который хочет стать отцом! А не от эгоиста, которому жалко денег на родного ребенка.
— Да кому ты нужна?! — заорал он ей в спину, пытаясь перекричать свой страх. — Старая, бесплодная! Никто на тебя не посмотрит!
Ольга не обернулась. Она переступила порог, и тяжелая металлическая дверь захлопнулась с сухим, окончательным щелчком. Этот звук отрезал Антона от прошлой жизни.
Он остался один. В тишине, которая мгновенно заполнила квартиру, стало слышно, как капает кран на кухне — раньше Ольга всегда его чинила или вызывала мастера, а он даже не знал, где лежит инструмент.
Антон медленно опустился на табуретку. На столе, в свете тусклой лампы, хищно блестел черный шлем. Дорогой, красивый, бесполезный. Он посмотрел на пустой холодильник, на темное пятно на обоях, где раньше висели часы, на выдернутые из розеток шнуры.
Он был свободен. Абсолютно свободен. Никаких обязательств, никакого нытья, никаких планов. Только он и его мотоцикл. Он провел рукой по холодному глянцу шлема. — Ну что, — пробормотал он в пустоту, и голос его дрогнул. — Зато японский. Карбон...
В животе предательски заурчало. Он хотел есть, но в доме не было даже хлеба. А в кармане — только мелочь на сигареты. Антон с ненавистью посмотрел на шлем и вдруг с размаху смахнул его со стола. Дорогая игрушка глухо ударилась об пол и покатилась в угол, но даже не треснула.
Свобода оказалась на вкус как пыль и одиночество…