Сергей Рябинин ненавидел ночные смены.
Не потому даже, что тяжело. К тяжести он давно привык. К вони хлорки, крови и стариковской мочи. К ору пьяных. К истерикам родственников. К трупам. Ко всему.
Нет… Ночные смены были плохи другим.
Ночью человек почему - то начинает думать.
А думать Рябинин в последнее время очень не любил.
Он сидел в ординаторской, тупо уставившись в давно остывший пластиковый стаканчик с кофе, и слушал, как за стеной надрывно кашляет какой - то дед. Кашель был влажный, тяжелый, обреченный. Человек там буквально захлёбывался собственными легкими.
«Не жилец», – автоматически отметил про себя Рябинин.
И тут же поморщился.
Вот это было самое страшное в профессии. Не кровь. Не смерть. Не вскрытия даже.
А вот это спокойное внутреннее:
«не жилец»,
«этот до утра не дотянет»,
«а эта еще побарахтается».
Словно не о людях думаешь, а о каких - то механизмах. Сломанных. Нерентабельных.
Телефон на столе тихо завибрировал.
Жена.
Рябинин закрыл глаза.
Господи… Только не сейчас.
Он уже заранее знал разговор почти дословно.
- Серёж… - голос у жены был усталый. Очень усталый. - Она опять плачет.
Рябинин молчал.
- Температура под сорок. Я не знаю, что делать… Она тебя зовет.
Он медленно выдохнул и потер переносицу.
- Дай ей трубку.
Шорох. Всхлипы.
- Пап?..
И всё.
Вот этого одного тихого «пап» было достаточно, чтобы внутри у него опять всё начало медленно рваться.
- Да, зайка.
- Пап… а я не умру?
Рябинин закрыл глаза.
Где - то внутри него в этот момент словно провернулся тупой ржавый нож.
Каждый раз.
Каждый, сука, раз одно и то же.
- Ну что ты такое говоришь? Конечно нет.
- Мамка плачет…
- Потому что устала. Все хорошо будет.
Ложь.
Господи, какая же это была чудовищная ложь.
Все НЕ было хорошо.
Совсем.
У его дочери была редкая форма лейкоза. Та самая, на лечение которой нужны были деньги. Много денег. Очень много.
Не «ой, дорого».
Нет.
Такие суммы, услышав которые обычный человек сначала смеётся. Потому что мозг отказывается воспринимать их всерьёз.
Потом замолкает.
А потом начинает медленно сходить с ума.
Фонды. Кредиты. Сборы. Унижения. Просьбы. Звонки.
И это вечное:
«Мы вам обязательно перезвоним».
Да пошли вы все нахуй со своими «перезвоним»!
Он уже продал всё, что можно.
Машину. Дачу покойной матери. Обручальное кольцо.
Даже часы отца.
И всё равно этого было мало.
Катастрофически мало.
- Пап… ты скоро придешь?
- Скоро, малыш.
- Ты обещаешь?
Рябинин на секунду замолчал.
Потом тихо ответил:
- Обещаю.
Хотя прекрасно знал, что не придёт.
Потому что смена до утра.
Потому что людей не хватает.
Потому что жизнь вообще устроена как - то очень по - хамски.
Словно кто - то наверху однажды просто решил:
«А давайте - ка посмотрим, сколько эта обезьяна выдержит».
И смотрит.
С интересом.
Без особого сочувствия.
Дверь ординаторской резко распахнулась.
- Сергеич! Там ДТП тяжёлое! Везут!
Рябинин встал.
И сразу всё исчезло.
Дочь.
Страх.
Мысли.
Осталась только работа.
Холодная.
Четкая.
Привычная.
Как наркоз.
Пострадавшего привезли минут через семь.
Каталка буквально влетела в приёмный покой.
Кровь. Мат. Крики.
- Давление падает!
- Живот!
- Быстрее!
- Где хирург?!
Рябинин уже натягивал перчатки.
- Что там?
- Лобовое. Охрана говорит - важный какой - то хрен. Депутат или бизнесмен.
- Мне - то что?
- Да ничего…
Но уже через минуту выяснилось - «что».
В коридоре вдруг стало подозрительно много людей.
Очень спокойных людей.
Очень хорошо одетых.
И очень опасных.
Таких Рябинин видел сразу.
Эти не кричат.
Не суетятся.
Не угрожают.
Угрожать будут потом.
Спокойно.
Если понадобится.
Один из них - высокий мужчина в темном пальто - подошёл к Рябинину почти вплотную.
- Сергей Викторович?
- Да?
- Можно Вас на минуту?
- Вы охуели? У меня пациент умирает.
- Именно поэтому.
Голос у мужчины был мягкий. Почти вежливый.
От этого почему - то становилось еще неприятнее.
Они отошли в пустой коридор.
Мужчина открыл папку.
Аккуратно.
Без спешки.
И Рябинин увидел цифры.
Много нулей.
Очень много.
Слишком много для его жизни.
- Что это?
- Помощь.
- Кому?
- Вам.
Рябинин молча смотрел.
А мужчина продолжал всё тем же ровным голосом:
- Мы знаем о Вашей дочери. Германия. Клиника. Лечение. Всё оплачено.
У Рябинина внутри что - то медленно оборвалось.
- Что?..
- Дом за городом. Закрытие кредитов. Полное обеспечение семьи.
- За что?
Мужчина слегка пожал плечами.
- Пациент очень тяжёлый. Вы и сами это понимаете.
- И?
- Иногда люди умирают на операционном столе.
Тишина.
Где - то в глубине коридора пищал монитор.
Пи - и - и…
Пи - и - и…
Пи - и - и…
- Нет, - тихо сказал Рябинин.
Мужчина кивнул.
Будто ожидал именно этого.
- Конечно. Все хорошие люди сначала говорят «нет».
И вот тут Рябинина почему - то пробрал настоящий страх.
Не от денег.
Не от предложения.
А от этого спокойного:
«сначала».
Словно всё уже давно известно заранее.
Словно он - просто очередной.
Обычный.
Предсказуемый.
- Вы не понимаете… - устало произнес мужчина. - Этот человек всё равно практически мёртв.
- Тогда зачем вам я?
- Чтобы не было случайностей.
Рябинин смотрел на него молча.
- Послушайте, доктор… - мужчина чуть наклонился ближе. - Давайте без театра. Вы же взрослый человек. Не надо вот этого всего… про честь, долг и Гиппократа. Это всё для студентов. Для книжек.
Он помолчал.
И тихо добавил:
- Ваша дочь умирает.
У Рябинина вдруг потемнело в глазах.
Точно.
Умирает.
Не пациент.
Дочь.
Его маленькая девочка.
С бантиками.
С худыми ручками.
С этим тихим:
«Пап… а я не умру?..»
- Что конкретно вы хотите? - хрипло спросил он.
Мужчина едва заметно улыбнулся.
Вот.
Началось.
Не согласие еще.
Но уже торг.
Самый страшный момент.
Потому что человек предает себя не тогда, когда говорит «да».
Нет.
Гораздо раньше.
Когда начинает обсуждать условия.
- Ничего особенного. Просто… не мешайте природе.
Операция длилась почти четыре часа.
Четыре часа ада.
Рябинин стоял у стола весь мокрый.
Сердце пациента несколько раз почти останавливалось.
Руки дрожали.
Мысли путались.
И всё это время внутри него словно сидели два человека.
Один орал:
«Спасай!»
Другой шептал:
«А дочь?..»
И вот этот второй…
он был гораздо тише.
Но почему - то убедительнее.
Потому что первый говорил о долге.
А второй - о любви.
А любовь, как выясняется, вообще страшная штука.
Особенно когда начинает требовать жертв.
- Зажим!
- Давление!
- Теряем его!
Рябинин смотрел на вскрытую грудную клетку и вдруг совершенно отчетливо понял одну простую вещь.
Сейчас всё решает буквально одно движение руки.
Одно.
Можно чуть опоздать.
Чуть ошибиться.
Чуть не заметить.
И всё.
Никто никогда ничего не докажет.
Он даже почувствовал вдруг странное облегчение.
Вот оно.
Решение.
Простое.
Чистое.
Рациональное.
Один человек умирает.
Зато ребёнок живёт.
Разве это не правильно?
Разве нет?..
- Сергей Викторович!!
Он вздрогнул.
Монитор срывался в сплошной визг.
Пациент уходил.
Прямо сейчас.
И в этот момент Рябинин вдруг ясно увидел одну страшную вещь.
Если он это сделает —
всё.
Обратно дороги уже не будет.
Никогда.
Он сможет потом купить дочери жизнь.
Но сам…
сам он уже внутри себя сдохнет.
Окончательно.
- Дефибриллятор!!
- Быстро!!
Разряд.
Тело дернулось.
Тишина.
Еще разряд.
Пауза.
И вдруг —
ПИК…
ПИК…
ПИК…
Ритм вернулся.
- Есть пульс!
Рябинин медленно опустил голову.
И только тогда понял, что плачет.
Через месяц умерла его дочь.
Тихо.
Ночью.
Во сне.
Без криков.
Без пафоса.
Просто перестала дышать.
И всё.
Словно кто - то наверху наконец устал мучить ребенка.
На похоронах Рябинин почти ничего не чувствовал.
Люди что - то говорили.
Обнимали.
Соболезновали.
Какая - то липкая, бессмысленная человеческая возня.
А внутри была пустота.
Страшная.
Черная.
Без дна.
И только поздно вечером, когда все ушли, он вдруг сел на кухне один…
И неожиданно подумал:
«А может, я всё - таки идиот?..»
Он закрыл лицо руками.
Господи…
А ведь тот человек был прав.
Все продаются.
Вопрос только в цене.
А он…
Он даже продать себя нормально не смог.
Ни дочери не спас.
Ни себя.
И вот это было, пожалуй, хуже всего.
