- "Нам нужна новая, живая власть, которая заставила бы нацию уважать себя, любить, бояться, подчиняться законам государственным, как законам природы".
- (Законы) "должны быть обнаруживаемы из естественной жизни общества, и лишь тогда они, как тяготение, свет, электричество, способны делать жизнь счастливой".
- "Как всё отделившееся в организме становится инородным телом, бюрократия сделалась чем-то таким, что народ считает чуждым себе,—старается вытолкнуть из себя или похоронить в себе".
- "Из недоверия к бессильной власти слагается пассивное сопротивление законам—не только плохим, но даже хорошим".
1 марта 1907 г.
«Ввести в оглобли», «надеть хомут» на молодое, необъезженное учреждение—вот, по-видимому, тактика правительства в отношении Г. Думы. На днях вносится сразу такая куча законопроектов, которая вместе с тем, что имеет предложить сама Дума, займёт бездну времени. Не хотят давать депутатам болтаться в пустоте. Безграничных теоретиков, что полвека запинались всевозможным доктринёрством, сразу втягивают в практику.—Вы лихи критиковать власть. Покажите же себя работающей властью. Недовольные законами, докажите, что возможны законы, способные удовлетворить народ.
Тактике этой нельзя отказать в рассудительности. Ничто так не воспитывает, как реальный труд. Но втянуть в труд—задача трудная. Навалить на людей работу—не значит сделать их работоспособными. Если бы парламент нуждался только в труде, то ведь тот же труд был наложен на бюрократию, но ничего не вышло. На громадные запросы жизни старые чиновники ответили ленью, невежеством, отсутствием инициативы и безбрежным самовластием. Спрашивается, что обеспечит наш молодой парламент от столь же плохой работы? Почему пятьсот совершенно неподготовленных людей, оторванных от сохи, от фабричного станка, от конторских счетов, от школьной кафедры, от врачебного кабинета,—отчего эти люди, всю жизнь готовившиеся к чему угодно, только не к законодательству, явятся лучшими законодателями в сравнении с бюрократами, которые, напротив, всю жизнь готовились законодательствовать?
На это можно ответить, что в том-то и беда чиновничества, что они были специалистами по части закона, тогда как законы общества не есть специальность. Законы государственные, подобно законам природы, не должны сочиняться. Они должны быть обнаруживаемы из естественной жизни общества, и лишь тогда они, как тяготение, свет, электричество, способны делать жизнь счастливой. В этом и заключается пропасть, отделяющая старый режим от нового. Прежде воображали, что, сидя в кабинете, можно придумать законы для народной массы, предписать их. Теперь убедились, что именно придуманные-то законы ничего не стоят. Если они придуманы,—они не законы вовсе. Введению их в жизнь природа сопротивляется с тем же упорством, как если бы вы закон тяготения хотели подменить своим собственным. По новой точке зрения всякий народ, раз существует, уже имеет законы бытия, и всё человеческое законодательство должно заключаться лишь в том, чтобы не мешать естественному.
Весь ход наших реформ состоит в отмене придуманных законов: прямое доказательство, что они не были законами вовсе, а скорее беззаконием, которое наконец доказано. С этой точки зрения пятьсот неподготовленных депутатов именно и дороги своей неподготовленностью, непосредственностью, безыскусственностью. Они—сама натура, наиболее естественный голос жизни. От нижней палаты требуется собственно не рассуждение о законах, а открытие их в народной воле. Роль верхней палаты сводится лишь к проверке, действительно ли это воля народная? Не закон ли это отдельной партии, не предвзятое ли, навеянное со стороны решение? Открытый в нижней палате закон общества должен провериться в верхних инстанциях совершенно так же, как любое открытие учёного—в учёных обществах и академиях. Не сочиняют закон, а открывают его.
С этой точки зрения наша нижняя палата обещает плохую работу. Подобно старой бюрократии, молодая Дума заражена сочинительством, и пожалуй, ещё в большей степени. Депутаты Думы ещё более теоретики, чем чиновники. Подавляющее большинство депутатов захвачены книжными учениями. Метафизика у них явно угнетает физику. Лишь меньшинство, около одной пятой Думы, сравнительно умеренные, натуральные люди. Все остальные—не сырой человеческий материал, а уже слишком обработанный. Социал-демократы, большевики и меньшевики, социал-революционеры, народные социалисты, трудовики, как и крайние монархисты, представляют собою лишь слепки печатей, где глубоко оттиснулись теории, неосуществимые уже потому, что нигде пока не осуществлены. Будь это сама природа—она уже дала бы практику для названных теорий. Если эти теории способны, как гашиш, вызывать яркие галлюцинации, за которыми следует упадок сил, то этим именно доказывается неестественность теорий, беззаконность их. Некоторые теории широко распространены, но пьянство тоже весьма распространённо. Нельзя же считать пьянство вещью, сообразною с природой.
Ближайшее наше законодательство не обещает быть значительно лучшим, чем прежнее. Теоретики-депутаты едва ли не повторят собою теоретиков бюрократов. Законы, вероятно, будут отдавать тою же сочинённостью, непригодностью для жизни, что и прежде. Если явятся хоть некоторые улучшения (как результат отмены прежних стеснений), то и то уже слава Богу. Не предъявляйте к парламенту чрезмерных требований. Он не в силах удовлетворить их. Может быть, сама бюрократия спасовала оттого, что брала на себя непосильные задачи. Вместо открытия простых и вечных законов общества, упраздняющих человеческое законодательство,—наши чиновники хотели превзойти Создателя. Их сочинительство, наплодив горы бумажного материала, раздавило их. Хорошо, если бы наш молодой парламент остерёгся от этой ошибки.
Россия конечно нуждается в хороших законах, но это ли главная у нас нужда? Мне кажется, не эта. Перекосить центр тяжести великой реформы на законодательство—ошибка. Законы кое-какие есть. Они всегда были. Исполнять их никто не хочет, вот беда. Не столько законодательная функция расстроилась у нас, сколько исполнительная. Расстроилось отношение граждан к власти. Упал авторитет её, ослабла готовность подчиниться её велениям. Ни «за страх», ни за совесть не хотят исполнять законов отечества. При таком отношении к власти, дайте совершенные законы и пусть их выработает парламент, но где гарантия, что этим законам подчинится страна? Пословица гласит, что и прежде законы были святы,—«исполнители—лихие супостаты». Задолго до учреждения конституции в России законодательство наше было конституционное. Его брали из конституционных источников, из опыта парламентских стран. Уже Пётр Великий широко пользовался законами Голландии и Швеции, прошедшими, худо ли, хорошо ли, чрез рассмотрение палат. В течение последних ста лет мы рабски подражали Западу и, не отменяя абсолютизма, приняли конституционный суд, конституционную систему права, уголовного и гражданского, конституционное местное самоуправление. У нас не было своих палат, но законы нам давали народные представители—хотя бы чуждых стран. И так как законы общества всюду более или менее те же, то заимствованные конституционные законы были у нас не слишком плохи. Упадок государственности нашей произошёл не от несовершенства законов, а от плохого исполнения их. Как-то так сложилось, что всемогущая в своей идее центральная власть и невозможно-громоздкий передаточный аппарат остались вне народной жизни. Они работали в пустоте, не зацепляя колёс народных. Как всё отделившееся в организме становится инородным телом, бюрократия сделалась чем-то таким, что народ считает чуждым себе,—старается вытолкнуть из себя или похоронить в себе.
Вот причина революции. Не в расстройстве законов, а в расстройстве подчинения им. Гора законодательных проектов заслоняет эту главнейшую нужду. Правительство хочет как будто навести парламент на свою дорогу, оказавшуюся неверной. Оно просто передаст бюрократизм свой новому учреждению, перекладывает бумаги справа налево. Но толку выйдет немного, если у нас будут теоретики от народа, а не от короны. Нам нужна новая, живая власть, которая заставила бы нацию уважать себя, любить, бояться, подчиняться законам государственным, как законам природы. Не надо забывать, что наш парламент создан именно для этой цели, для преобразования власти. «Всуе законы писать, коли их не исполнять».
У Петра Великого был свой, особый секрет преобразования. Как впоследствии Наполеон, Бисмарк, Мутсухито, наш реформатор подготовил реформу укреплением авторитета власти. Он поднял вековой национальный вопрос—движение к морю, к цивилизации. Он повёл ряд войн и окружил престол свой громами. Он прославил нацию, он поднял чувство народной гордости, он внушил России глубокую веру в её могущество и этим вложил в неё такую пружину духа, которая, развёртываясь, способна была двигать страну на протяжении столетий. Именно этим талисманом Пётр подавил анархию, от которой изнемогала Москва. Страх подчинения, конечно, и прежде был, но Пётр сумел очаровать своих подданных, заставил их подчиниться власти «и за совесть». Никогда обожание монарха не достигало большей силы, чем в век Петра. Уже после смерти Петра, предлагали Россию назвать Петровией. Екатерина II не смела предпринять ни одного замысла, не справившись, как думал об этом Пётр.
(...)
Этот культ великого государя придавал величие государственной власти и был фундаментом реформы. Какие бы ни издавались законы, они казались внушительными. Население находило в себе силы исполнять их, правительство находило в себе силы настаивать на них. В результате мы имели столетие не только внешней оглушительной славы, но и кипучего расцвета внутренней культуры. На очаровательное появление великана-царя, воплотившего в себе богатырство души русской, восхищённая Россия ответила плеядой великих людей: Державина, Пушкина, Карамзина, Глинки, Тургенева, Толстого, Менделеева. Теперь, в последние полувека, мы как будто исчерпали силу Петра Великого. Обаяние власти, внушённое им, пало. Севастопольский и манчжурский погромы зачеркнули славу Полтавской битвы и суворовской эпопеи. Вместе с обаянием власти падает героизм народный, падает вера в величие своей родины, в преодоление всех преград. Если сподвижники Петра казались великими,—даже те, кто не был ими, если сподвижники Екатерины казались «стаей славною орлов», то даже крупные государственные деятели нашей эпохи внушают к себе пренебрежение, недоверие, неохоту подчиняться им. Из недоверия к бессильной власти слагается пассивное сопротивление законам—не только плохим, но даже хорошим. Именно от этой причины погибла Польша.
Восстановление власти—вот первая задача исторической реформы. Парламент поступил бы безумно, колебля верховный авторитет, как наоборот, было бы роковой ошибкой правительства принижать авторитет парламента. Новая стихия власти должна вместе со старою соединиться, чтобы вновь, всплеском могучей волны, вознести единую и нераздельную государственную власть на высоту народного поклонения.
Без поклонения не установится почитания закона, какими бы парламентами он ни издавался. Без священных отношений к державе, символизирующей царственность нации в её пределах, не будет свободы. Не будет свободного, «за совесть» исполнения законов. Будет подневольное несение государственного ига с постоянной страстью его сбросить. Народ, охладевший к одной форме власти, тем самым охладел ко всякой. Если парламент рассчитывает на законопослушность страны, повергнутой в анархию, он делает роковую ошибку. Наша Дума должна организовать не бунт, чего требуют «товарищи», а как Земский Собор при первых Романовых, она должна вместе с Государственным Советом «выпестовать» новую власть.
Парламент должен подготовить появление великой эпохи, которая одна может восстановить Россию из её упадка.