Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элегия», придерживая мизинец над чашкой глясе так, словно это был скипетр просвещения. Его лоб, изборожденный морщинами мнимых раздумий о судьбах Отечества, казался случайному прохожему открытой книгой высшей мудрости. Вокруг витала атмосфера утонченного томления, и Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, мысленно воспарял над суетой, созерцая гармонию бытия.
– Мир, – шептал он себе под нос, – есть лишь совокупность явлений, требующих строгой классификации.
В этот момент за соседним столиком немолодой профессор в потертом пиджаке громко произнес, обращаясь к спутнику:
– Коллега, вопрос демаркации в современной науке стоит острее, чем когда-либо! Где заканчивается физика и начинается метафизика?
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «демаркация» вошло в него, как острый нож в подтаявшее масло. Он медленно повернул голову, и его взгляд, еще секунду назад туманно-философский, вдруг плотоядно заблестел.
– Демаркация… – повторил он, сперва тихо, с придыханием. – О, милейший, вы затронули струну моей души! Ведь это же фундаментальнейший принцип Карла Поппера. Проблема разграничения научного знания от ненаучного, от шелухи и мистификаций. Чтобы теорию признали научной, она должна быть фальсифицируема, понимаете? Она должна иметь границы, за которые ей заступать заказано.
Профессор кивнул, не подозревая о надвигающейся катастрофе. Платон Пантелеймонович подался вперед, и его голос начал терять бархатистую мягкость, приобретая хрипотцу и странный, липкий ритм.
– Вот и в жизни так, батенька. Демаркация – это же, по сути, забор. А зачем нужен забор? Чтобы отделить чистое от скверного, дозволенное от запретного. Возьмите, к примеру, границу. Стоит пограничник, проверяет документы… А теперь представьте себе вдовушку Глафиру с моего этажа. У нее демаркационная линия пролегает ровно по верхнему краю кружевного чулка. До этой линии – чистая наука, почтение и вежливое «здравствуйте, Глафира Марковна». А за линией – начинается такая метафизика, что никакой Поппер не разгребет!
Платон Пантелеймонович хихикнул, и пенсне сползло на кончик его носа.
– Вы говорите – критерии истинности? Ха! Истинный критерий – это когда эта кобыла Глафира юбку задирает, чтобы мозоль на коленке почесать. Вот вам и фальсифицируемость! Вроде баба приличная, в шляпке и очках, а под очками-то – демаркация нарушена вдрызг. Там уже не физика, там, извините, голая анатомия вперемешку с бесстыдством. Я вчера в щелку видел, как она эту свою линию демаркации – ну, чулок, значит – поправляла. Так у меня, знаете ли, все научные принципы в штанах дыбом встали.
Он тяжело задышал, обдавая профессора запахом дешевого коньяка и застарелого возбуждения.
– Какая там наука, помилуйте! Когда она нагибается, чтобы туфлю застегнуть, там такая граница открывается – хоть таможню ставь, хоть контрабанду тащи. И вся ее демаркация летит к чертям собачьим, потому что за ней – чистый, нефильтрованный разврат и потные простыни. Понимаете вы, сухари академические? Пока вы границы в книжках чертите, бабы эти границы своими ляжками в порошок стирают!
Профессор поспешно схватил портфель и ретировался. Платон Пантелеймонович остался сидеть один, тяжело дыша и глядя в пустоту остекленевшими глазами.
– Границы… – пробормотал он, вытирая вспотевшую шею платком. – Главное – вовремя войти в зону неопределенности.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.