О том, что все птицы поют о любви.
- Прасковья Матвеевна! Можно вас побеспокоить?
Молоденькая санитарка Лена подошла к самой пожилой обитательнице дома престарелых и тихонько попросила:
- Новенькая плачет. Варвара Ильинична зовут. Вы не поможете?
- Помогу, деточка, конечно помогу! - неожиданно звонким голосом отозвалась бабушка Прасковья, как звали ее здесь абсолютно все.
Опираясь локтем на костыль, она засеменила за санитарочкой. Она подволакивала правую ногу, при этом улыбалась и кивала всем, кого встретила на пути.
Комната, в которой разместили Варвару Ильиничну, рассчитана на троих. Но одна женщина на прошлой неделе умерла в больнице, а вторую забрали на пару недель дальние родственники. Так что Варвара Ильинична была одна. Лежала и плакала. Вспоминала жизнь и не понимала, как оказалась здесь, в государственном доме для престарелых, если у нее трое детей и семь внуков.
И вдруг в дверь постучали, она открылась. И на пороге стояла маленькая улыбающаяся старушка с белыми пушистыми волосами, собранными в небольшую косичку. Она опиралась на костылик и смотрела на Варвару как на самого родного человека, роднее не бывает.
- Здравствуй, Варенька, - певуче произнесла старушка и представилась: - Я Прасковья Матвеевна. Для тебя - тётя Паша. А то ты от меня годков на двадцать моложе будешь.
- Правда, что ли? - удивилась Варвара. - Мне семьдесят два.
- Почти верно я сосчитала. А мне девяносто один.
- Заходите, пожалуйста, - вдруг опомнилась Варвара Ильинична, потихоньку встала с кровати и помогла бабушке Прасковье справиться с костылем в дверном проеме.
Они сели и разговорились обо всем на свете. И часа через полтора обитатели дома услышали незабываемое, исполненное двумя женскими голосами - взрослым низковатым и девичьим, тонким:
- Вот кто-то с горочки спустился.
Наверно, милый мой идет..
А еще через час на ужине эти две женщины подошли к усатому дедку, бывшему дирижеру военного оркестра. Прасковья Матвеевна звонко сказала:
- Егор Иванович! Вот тебе не кто-нибудь, а полноценный альт для твоего ансамбля.
Варвара Ильинична слабо улыбнулась, представилась, и бравый дедок с буденовскими усами приподнялся и церемонно поцеловал ей ручку.
А санитарка Лена в который раз удивилась человеческому таланту бабушки Прасковьи.
«Вот самой бы научиться!» - думала она. И осаживала себя, мол, это талант надо иметь, от Бога. Куда уж нам?
О том, что все птенцы ищут Небо.
Паша родилась за шесть лет до войны. Она была в семье восьмой, а по факту четвертой. Четверым ее братьям и сестрам не удалось пережить голод и болезни.
Жили они в Тамбовской области в деревушке на берегу реки. Все остальные в семье выжили благодаря минимуму продуктов, что получал в колхозе отец-тракторист, а так же рыбе из речки и озерца, грибам и ягодам из леса. Своего хозяйства не было. Начальство решило, что все колхозное, даже последняя курица. Так что на всех еды не могло хватить, голодали.
Паша родилась, когда голод кончался, и с продуктами стало полегче. Да вот изношенный организм матери молока уже не дал. Кое-как пытались покормить коровьим, которое плохо усваивалось. На это дед, в очередной раз меняя обдристанные пеленки, в сердцах говорил: «Капризная девка». Паша не набирала вес, даже сил на крик не было. Кряхтела только, как старушечка.
Спасла соседка тётя Евдокия. У нее родился мертвый мальчик, а молоко прибывало. Она и выкормила малышку. А если уж выкормила, то привязалась к ней, как к родной. Тем более, что девочек у нее не было, только двое парнишек.
А в два года Паша заболела от укуса клеща. Горячка, бред, судороги в ножках прямо до крика. Уже спустя сутки руки и ноги висели как плети. Потом задвигались, только правая рука и правая стопа остались скрюченными. Она ходила, волоча ножку и прижимая ручку к себе. В то время ребенку выжить при энцефалите, хоть и с такими повреждениями, было сродни чуду.
Мать ее Екатерина женщиной была незлобной, но не ласковой. Лишний раз не приголубит. За лаской Паша ковыляла к Евдокии. А там и мальчишки ее привыкли, что Паша им как сестра. На речку с собой носили, ногами-то она долго пройти не могла, печеной картошкой угощали, а она им коряво-неумело венки плела. И не было для нее большего счастья.
Свои братья и сестры не то, чтобы обижали, просто сторонились, в игры не брали, не подкармливали. Но с удовольствием брали ее детские подношения - веночки, цветочки, ягодки.
А тут война. Призвали Матвея, отца-тракториста, в танковые войска. Следом призвали самого старшего брата Ивана и мужа тети Евдокии Петра. Маленькая Паша мало, что понимала, только то, что война - это плохо.
И однажды она услышала, как тётя Евдокия с Кем-то невидимым разговаривает:
- Боженька! Прости меня, пожалуйста, отвлекаю Тебя от Твоих святых дел. Помоги нам одолеть фашистов. И Петеньку моего убереги. Он Тебе не молится. Но верит. Не может не верить. Иначе - жить-то зачем? Чтобы в землю лечь, и ничего не осталось?!
И заплакала тётя Евдокия. А маленькая Паша доковыляла до нее, обняла и тоже заплакала. Долго сидели в обнимку две женщины - большая и маленькая.
А потом большая рассказала маленькой о Боге, о том, что Он все видит, что с людьми происходит, и посылает им испытания, чтобы, как Он, пронесли они крест своей жизни, и за это примет их Господь в Своем Царстве.
Поморгала голубыми глазенками Паша, подумала и спросила:
- А почему люди несчастливые? Они что, не знают, что их Боженька ждёт?
- Кто-то знает, а кто-то забыл, - вздохнула тётя Евдокия.
- Вот непорядок! - воскликнула малышка. - Такое важное, и забыли! Ничего, я напомню. Всем, кто в селе живёт, расскажу.
- Нет! - испугалась Евдокия. - Не надо. Тебя могут начальники наши наказать, а была бы повзрослее - даже в тюрьму посадить и убить. Не любят они Бога.
- Не любят, потому что их Боженька не ждёт?
- Боженька всех ждёт. Только есть люди, которые про Него знают, а все переврали. Обманщики. Требуют, чтобы главными они были, а не Бог.
Вот этого Паша понять уже не могла:
- Как они могут быть главными? У них что, Царство есть на небе?
- Нет у них царства. Они думают, что тут, на земле могут царство построить. А ничего не получится. Чтобы царство получилось, надо грехи победить. Мы все грешные. Это ты у нас ангелочек.
- Я тоже грешная, - хлюпнула носом девочка. - Я на маму обижаюсь. Я ее люблю, а она меня нет.
- Любит она тебя. По-своему. Как умеет. У мамы твоей Катюши от голода, тревог и мертвых деток все силы кончились. Закаменела она. Чтобы любить, сил надо много. Ты ее люби, детка. Люби, как Господь. Его не все любили, гнали, били, даже на Кресте распяли, а Он всех любил. Люби как умеешь.
- Хорошо, - ответила послушная девочка Паша, и пошла любить весь мир.
О том, что каждый день - это урок любви.
- Спой, Пашенька, спой! - пожилой красноармеец поправил повязку на глазу и улыбнулся. У него получилось криво, но Паша не расстроилась. Она знала, что такое от болезней и ран бывает, а не от того, что кто-то над тобой посмеяться хочет. Она улыбнулась солдату в ответ.
Паше помогли взобраться на табурет. Она поправила перешитое на нее старое синее мамино платье в белый горошек и звонко и весело запела:
- А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер,
- Веселый ветер, веселый ветер!
Пациенты со здоровыми руками хлопали в ладоши. Другие стучали по спинке кровати.
Потом Паша спела «Все стало вокруг голубым и зеленым…», «Любимый город может спать спокойно…», «В парке Чаир распускаются розы…»
Когда Паша слезла с табурета, пожилой красноармеец громко сказал:
- Будешь певица настоящая. На сцене, в красивом платье.
- Не буду, - строго возразила Паша. - Я детей хочу учить. А сейчас вам настроение поднимать буду. Я завтра приду.
Паша вышла в коридор и только там отдышалась. Только тётя Евдокия, что трудилась в госпитале санитаркой, медсестра Галя и доктор Николай Николаевич знали, что час назад в блоке для умирающих Паша до самого конца гладила по руке молодого танкиста.
Живой кожи на его руке оставалось сантиметров двадцать на предплечье. Он хрипел и смотрел вверх, а Паша гладила этот кусочек кожи и говорила ему о Боге, о том, какая в Раю вкусная холодная вода и какие большие сладкие ягоды. А потом танкист замолчал.
Девочка перекрестились и ушла в большую палату петь. А медсестра Галя накрыла тело простыней и всплакнула о погибшем как о самом близком родном человеке. А вот Паша уже не плакала. Зачем плакать? Господь героев к Себе забирает. Ему герои тоже нужны.
О том, как отрастают крылья.
Однажды разбомбили санитарный эшелон. В госпиталь привезли и несколько гражданских. Женщину одну, повариху эшелона Надежду Пашеньке особенно жалко было. Красивая, как артистка кино, совсем молодая, а ноги перебиты и позвоночник. Плакала до последнего вздоха, все дочек своих звала - Светочку и Леночку. А живы или нет - кто знает? Только Господь.
Утешает Надежду Пашенька, гладит по ручке, про Бога рассказывает. Слышит - кто-то стоит сзади, дышит тяжело. А там дедушка, старенький, с белой бородой. Плечо загипсовано.
- Говори, говори, детка, - свистящим шепотом сказал дедушка. И сам тихонько говорил слова молитвы.
- Надежда! Я отец Иоанн, священник. Может, поисповедовать тебя? - спросил дедушка и наклонился к самому лицу умирающей.
Она уже была в забытьи. Что-то лепетала бессвязное.
Отец Иоанн вздохнул. Они с Пашей посидели до самого ее конца. А когда вышли во двор под раннее утреннее небо, батюшка попросил:
- Что-то ноги не держат. Давай посидим.
- Давайте, дедушка, - и Паша подвела его к мощному поваленному дереву, где часто сидели выздоравливающие и очень редко медики.
Отец Иоанн здоровой рукой вытер с лица пот. Паша протянула ему платочек и сказала:
- Я раньше плакала над умершими, особенно молодыми. А теперь слёзки кончились.
- А как ты, батюшка, к нам попал?
- Сердце прихватило. Прямо под ноги начальнику эшелона как мешок свалился. Он добросердечный был, упокой, Господи, его душу. Забрал меня. А тут бомбежка.
Отец Иоанн помолчал, а потом спросил:
- Божье дитя, радость моя, а ты крещеная?
- Да. Я болела в детстве. Думали, умру. И мама нашла батюшку. Крестили меня. Сама я не помню. Я Параскева. А Вы откуда, батюшка? Я раньше батюшек тут не видела. Мне тётя Евдокия рассказывала, что в храме за перегородкой с иконами - Царство Небесное.
Отец Иоанн промокнул платком красные глаза и глухо сказал:
- Отобрали мое «Царство». Закрыли храм. Теперь там склад для фуража.
- А ты молился, чтобы не отобрали?
- Молился.
- Значит, Господь так нас испытывает. Сможем ли мы вот тут Царство Божие уберечь?
Паша показала пальчиком на сердце.
Отец Иоанн ахнул:
- Кто тебе сказал?
- Сама догадалась, - пожала плечами девочка и спросила:
- Хочешь, я тебе спою?
Старый одинокий священник кивнул и зазвучало:
- Крутится-вертится шар голубой…
- Ох, детонька, - вздохнул отец Иоанн. - Забористая песня. Вот бы ты церковное что-нибудь выучила.
- Давайте, - сказала смелая Паша.
Отец Иоанн хрипло откашлялся, встал, развернулся к востоку, перекрестился и хрипло запел:
- Иже Херувимы тайно образующе…
Потом он спел еще раз и еще. На третий раз Паша, которая цепко, очень внимательно слушала пение, стала подпевать. Так за три дня она выучила досконально одно из главных песнопений Божественной Литургии - Херувимскую песнь. А еще батюшка поисповедовал девочку. И эти два воспоминания - первая исповедь и Херувимская песнь - остались с Пашенькой на всю жизнь.
А потом отец Иоанн умер. Перед концом открыл он свои старые больные глаза, вдруг ставшие до прозрачности чистыми, голубыми, и еле слышно сказал Паше:
- Птичка ты райская… Господь с тобой. Ты Херувимскую береги… Не пой там, где осудят и осмеют. Она - для благоговейного слушателя. Понимаешь?
- Понимаю. Это Божье. Для своих, кто Боженьку любит, - покачала головой Пашенька и увидела, как уходит на Небо чистая родная душа. Был человек - и нет его. И лицо усталого священника стало моложе, а в губах будто улыбка заблудилась.
О том, что птицы не гибнут до срока.
- Паша! Пашенька! - Голос Евдокии дрожал на одной ноте.
Госпиталь, еще вчера чистенький, обустроенный терпеливыми работящими, в основном женскими руками, одной своей частью лежал в руинах. Кого-то спасли. Кого-то нет. Пашу, помощницу и любимицу, искали все. Звали, кричали погромче. Старый военврач Николай Николаевич уже вовсю рыдал.
- Я вот она! - Послышалось из подвала. Чумазая Паша с расцарапанной щекой вытащила на свет здоровенный ящик с медикаментами.
Все вокруг кинулись ее обнимать.
- Вы боялись, что я умру? - удивилась Паша. - Я не умру. Я очень нужная. Кто нашим бойцам петь будет? А кто за ручку подержит?
Как раз в тот день Паше девять лет исполнилось. Тоненькая хромоножка с очень взрослыми глазами.
Снова вдалеке послышался рев самолетов, как перед налетом. Все побежали в укрытие. Евдокия посмотрела на небо с опаской, а потом еще раз, уже с доверием и принятием. Спасибо, Господи! Еще поживем!
О том, что мир подпевает птицам.
- В педагогический институт, как и в другие институты, при поступлении преимущество имеют комсомольцы.
- Я в институт поступать не буду. Мне бы училище осилить. А в комсомол я не пойду. Верующая я.
- Я от тебя, Прасковья, такого слышать больше не хочу. Молчи. Если бы ты инвалидом не была, я бы погромче выступил. И благодарность от начальника госпиталя тоже, как я понимаю, не за красивые глаза тебе дали. Значит, будем поступать в училище. Надо сольфеджио подтянуть, поняла? А по вокалу справишься. Плохо, что на фортепиано только одной рукой играешь. А в целом - все нормально будет.
- Хороший ты человек, Игнат Иванович. Люблю я тебя.
- Так уж и любишь, - смутился пятидесятилетний завклубом, который пришел с фронта с такими же недостатками, как и Паша, - подволакивал ногу и не мог на одной руке распрямить пальцы.
- Люблю, Игнат Иванович. Родненький вы, сердобольненький.
- Ох, Пашенька, тяжело тебе будет жить на белом свете. Всех ты любишь…
- Не тяжело! По-Божьему! - солнечно улыбнулась Паша и пошла к стайке девчонок лет десяти-двенадцати со словами: - Бегом! Бегом! На репетицию!
- Бежим, Прасковья Матвеевна! - степенно сказала высокая девочка глубоким красивым контральто и пошла, напевая:
- Пойду ль я, выйду ль я, да,
Пойду ль я, выйду ль я, да,
Во дол, во долинушку,
Во дол, во широкую.
Паша улыбнулась, а через час шепотом рассказывала девочкам, что петь надо так, чтобы на Небе было слышно. А Там «что попало слушать не будут».
О том, как подрезают крылья.
- Прасковья Кучкина?
- Да.
- Вы отчислены из нашего училища за неуспеваемость.
- Я хорошо учусь.
- А «Основы марксизма-ленинизма»?
- Знаю, но не все.
- Почему вы отказались отвечать на экзамене?
- Я не могу относиться к человеку как к Богу. А вы этого хотели от меня.
- Это же товарищ Ленин!
- Я уважаю товарища Ленина. Благодаря ему я, крестьянская дочь, могу получить образование. Но это не значит, что он во всем прав. Он - не Бог.
- Не хочу этого слушать! Не надо мне голову морочить! Ты отчислена!
- И слава Богу!
- Иди уже, богомолка.
О том, что невозможно не петь.
- Вернулась? Ну ничего, Пашенька. Справимся. Давай я тебя уборщицей оформлю. Вот тебе уже восемнадцать. В общежитии будешь жить. А ты пой. Девчонки твои повырастали. Всё поют. Наташу уже посватали. А она отказывается. Говорит, петь буду.
Паша улыбнулась. Представила, наверное, красивую Наташу в праздничном наряде и сердечно пожелала ей счастья, в замужестве или не в замужестве.
- Спасибо, что доверяете, Игнат Иванович. Постараюсь не подвести. Давайте ведро и тряпку. Начну стекла мыть, а то мир Божий плохо видно.
И пошла, заковыляла, солнечная, легкая, счастливая. Игнат Иванович смотрел ей вслед и удивлялся, что такие райские птицы еще залетают в безбожные дома. И сам с собой поспорил: «Почему безбожные? Как-то ведь живем на белом свете? Значит, не всё перед Богом потеряно».
О том, что у каждой птицы есть свое гнездо.
- Прасковья Матвеевна, мы тут девочку беспризорную нашли. Прячется в огородах. Послушайте, какой голос… Маруся! Вылезай!
Из-за спинки стула сначала показались большие удивленные глаза, а потом вся испачканная чем-то черным, наверное, углем, девчонка. Она была тонюсенькая как тростиночка, в ободранной потерявшей цвет кофте, которая была ей по размеру как пальто.
- Сколько же тебе лет?
- Девять.
- В школе училась?
- Нет.
- Ты сирота?
- Ну как… Папка после войны болел, а потом совсем с ума сошел. Выгнал нас с мамой. А мама простудилась и померла.
- Где ваш дом?
- В Никифоровке.
Паша задумалась. А потом пошла за чаем и сушками. Маруся ела не спеша, хотя наверняка была очень голодной. А потом она пела про синий платочек и старые казачьи песни. Нежнейшее сопрано. Как бы не нравился Марусин голос, ребенку учиться надо. И тогда Паша попросила у сотрудников клуба детские вещи, что-то прикупила, нарядила Марусю, и поехали она автобусом к Пашиной маме.
Мама Екатерина жила одна. Дети разлетелись. У всех, кроме Паши, семьи. Папа Матвей и брат Иван погибли в войну. Сестра Фрося вышла замуж в соседний район, трудилась на ферме. У нее было уже трое своих деток. А братья Михаил и Федор после войны устроились в городе на заводе. Женились. По паре детей родили. К матери приезжали редко. Иногда Пашу навещали.
- Здравствуй, Паша, - сказала мама и осторожно погладила дочь по голове.
У Екатерины было иссушенное усталое лицо.
- Мамочка! Я сорочку ночную тебе купила, красивую, - защебетала Паша. А потом подвела к ней Марусю и сказала:
- Мамочка! А еще я тебе новую дочку привела. Вырасти ее, пожалуйста.
Екатерина сначала как-то дернулась, а потом не стала сопротивляться:
- Дочка - значит, дочка. Такая же синеглазка, как и ты. Только я для матери старая. Бабка тебе буду.
Маруся посмотрела своими большими глазами и увидела и руки натруженные, и серую печаль в глазах, и сказала:
- Бабушка! Ты не грусти. Я тебя любить буду, заботиться. Не пропадем!
Екатерина осторожно погладила Марусю по голове:
- Точно как Паша. Та тоже все про любовь твердила.
- Конечно, - согласилась Паша. - У человека любви много. Надо только отдавать ее, чтобы она прибывала. Не скучно тебе, мамочка, будет. Маруся очень хорошо поет. Только учиться ей надо.
И Екатерина вдруг улыбнулась, только одними губами. А из-за печки вышел белый с черным котенок, зевнул и потерся о ее ногу.
- Ой, котик! - умилилась Маруся. - Как зовут?
- Рыжик, - ответила Екатерина и хитро взглянула на своих девочек.
- Почему Рыжик? - опешила Маруся. - Он ведь не рыжий…
- Он не по цвету назван, а как гриб. Знаешь, гриб такой, рыжик? Они, рыжики, крепенькие.
Паша с Марусей недоуменно посмотрели друг на друга и засмеялись. И Маруся вдруг запела про пароход, веселую песню Утесова. Вот тогда у Екатерины впервые за долгое время рассеялась ее серая тоска. Правда, ненадолго. А совсем она рассеялась, когда Марусю замуж выдавала. А пока…
Через месяц Екатерина зашла в сельский магазин, а там кумушки-соседки загалдели наперебой:
- У тебя, Катюха, говорят, теперь личная радиоточка есть? Песни цельный день!
- Есть, - торжественно произнесла Екатерина. - Марусей звать.
- Ну и слава Богу! - сказала самая старая из соседок и перекрестились.
О том, как важно петь о Небе.
Прошло года три. Было тяжелое для верующего человека хрущевское время. Храмы снова разрушались, священники изгонялись.
А в клубе пожар приключился. Электричество замкнуло. Потушили, но повреждения остались значительные. Всем комсомольским активом набросились восстанавливать. А одну уцелевшую, но изрядно закопченую стену решили расписать. Что-нибудь про нашу Победу.
Попробовал один оформитель из местных и сдулся. Дело непростое. А тут подсказали заведующему. Есть бывший церковник в соседнем райцентре. Если росписи в храме делал, то уж в клубе запросто сделает.
Тихон был еще не старый, сутулый, молчаливый, а сказанные слова выверял, будто взвешивал на весах. Ему дали в помощь Павлика, парнишку лет пятнадцати, - подержать, поносить. А грязь, саму сажу отмывала Паша.
С самого начала своей трудовой биографии Паша любила работать, когда заканчивалась дневная и вечерняя суета. В мире оставались были только Господь и она. А вместе с Господом, да с молитвой, Паше работалось очень хорошо. Со стороны даже не было видно, что работала одна ручка, вторая только немножко помогала.
В такие моменты Паша позволяла себе спеть Херувимскую песнь. Неспешно, нежно, максимально высоким голосом. Ей казалось, что именно так должны петь ангелы.
С последней нотой песни вдруг сзади что-то громко лязгнуло. Паша обернулась. Это неожиданно вернувшийся Тихон уронил ведро. Он был еще бледнее, чем обычно. Он смотрел на Пашу и беззвучно шевелил губами.
- Дядя Тихон! Ты чего? Заболел? - подскочила к нему Паша.
Тихон дошел до подоконника и сел на него. Через минуту он озвучил то, что ранее пытались выговорить его губы:
- Ты откуда это знаешь?
- Отец Иоанн в госпитале научил, - просто ответила Паша, сходила за водой, попоила Тихона.
Он смотрел на Пашу во все глаза и вдруг стал на колени с надтреснутым старческим стоном:
- Господи! Прости меня! Прости! Я думал, что Ты умер. А Ты - живой!
- Ты думал, что Господь… умер? - изумилась Паша. - Как Он может умереть?!
Тихон всхлипнул и вдруг схватил Пашу за руку и сильно потянул на себя. Она упала на колени. Ужас холодом пронзил ее сердечко. Тихон схватил ее за узенькие плечи и взялся трясти. При этом он говорил и говорил, горячо, надрывно, почти как безумец:
- Ты можешь себе представить, сестра?! Ты можешь себе представить?! Собор! Ему триста лет! Разломали! Разобрали по кирпичику! Решили, что Бога нет! Сестричка, ты понимаешь? Камни кричали и плакали! Они живые! Они кричали прямо в душу! Мне в душу! А я стоял и выл беззвучно, но не стал биться с ними. Я трус и предатель! Я - Иуда! И Бог не покарал меня. Того, кто не верил, он мог не наказывать. Он и так лишен духа. Что может быть страшней? Но я ведь верил! Понимаешь, сестра? Верил и предал… И не наказан. Я решил, что Бог умер. По крайней мере, для нас, гнусных человечков, изгоняющих Его, разрушающих Его дома, мучающих и убивающих слуг Его.
Тихон отпустил Пашу и зарыдал. Она потихоньку поднялась и пошла к стене. Надо было мыть дальше. Паша взяла тряпку.
- Что ты делаешь? - спросил со стоном Тихон.
- Надо сделать то, что обязана. Я мою, известью пройдусь. Игнат Иванович поможет выровнять стену.
- Разве есть в этом смысл? Скажи, сестра! Тут Господа гонят, а я вместо храма блудилище разрисовываю.
- Совершенно не блудилище. Тут учатся петь, играть на пианино и баяне, театр - больше по классике. Чехова ставили. Военные пьесы. Они не про блуд. Про верность и мужество. Кино показывали. Про хороших людей. А то, что Бога забыли… Господь напомнит.
Паша развернулась к Тихону и сказала твердо и упрямо:
- Пройдет много лет… а может не так уж и много… Посмотрят историки, ученые разные, военные, обычные люди на нашу Победу. Посмотрят и - ахнут. Скажут, не могли они победить. А ведь победили. Наверное, Бог есть. Это Он давал им силу и отвагу героев. И летчику, и пехотинцу, и танкисту. И тамбовскому пареньку, и усатому пожилому грузину. И мальчишке в партизанском отряде. И девушке-санинструктору. Понимаете, дядя Тихон? Пусть люди посмотрят на вашу работу и поверят в Бога.
Тихон встал, как-то весь подобрался, вздохнул и попросил:
- Прасковья! Спой еще.
И Паша спела.
А через два месяца Игнат Иванович и чин из райкома принимали обновленный клуб.
Около произведения Тихона стояли долго.
- Кого-то она мне напоминает, - задумчиво сказал уполномоченный, глядя на летящий, пронзительный по силе образ Родины-Матери.
- Нашу Пашу, - сказала одна взрослая женщина. И другие согласно закивали головами.
А уполномоченный стоял и чуть не плакал. С настенной росписи на него смотрела Сама Богородица. Показалось, будто находится он в старом дедушкином доме, где теплится лампадка у темной иконы, где все живы, и пахнет ладаном и весной.
Уполномоченный взглянул наверх. Высоко над крышей пели разноголосые птички. Он развернулся и пошел к машине, ничего не сказав.
Продолжение следует.
священник Игорь Сильченков.
🙏 Нуждаетесь в молитве? Пишите имена родных и близких – мы помолимся.
Передайте записки о здравии и упокоении в наш молитвенный чат:
МАХ👇чат записок👇
https://max.ru/join/_Q8c-qfLbrnjBYdFLBhh4ZIjSVyJGF_o_GsOo2zEhO8
📨 Telegram: https://t.me/zapiskivhram