Шла ранняя весна 1990 года. Я учился в горах, в десятом классе. Приехал на мартовские каникулы в Махачкалу, временно жил у брата в общежитии ДГУ, что на улице Агасиева. Он учился на филологическом факультете ДГУ.
Был ветреный день ранней весны, на улице слякоть, холод. Когда я подошёл к будочке вахтёрши, тётя Надя кричала и бежала за двумя молодыми людьми, которые зашли в общежитие без её разрешения. Я тут же воспользовался моментом, забежал в коридор и быстро поднялся по лестнице к брату. В комнате сидели двое молодых людей, которые только что убежали от тёти Нади. Я поздоровался. Сухощавый молодой человек с чёрными кудряшками встал навстречу:
– Ты же Магомед?
– Да...
– Я Шамиль... Тут такое дело, у Абдула, – он кивнул на товарища, – есть кинжал, настоящий такой, унцукульский кинжал... бывает же там... с конкретными рисунками такими, ценная вещь, короче. Надо его сбагрить, и пойдёт нормально бизнес.
Он говорил так, будто мы давно ждали этой встречи и я должен быть в курсе всего, о чём идёт речь.
Мне показалось немного странным его поведение. Я пока ничего не понимаю из этого разговора. Что за Абдул, что за кинжал, что он за Шамиль? У меня ноль представления о нём и его разговоре.
– Щас у нас там в Белоканах, в Кабахочоле только бизнесмены нормально живут, – продолжает он. – У каждого, кто в бизнесе, кожаки такие, монтаны, саламандры, бабки куры не клюют... нормально живут пацаны. Щас нет смысла по библиотекам бегать, глупо это. На хрен нам этот долбаный пед нужен был, я не знаю. Чтобы пахан не ворчал, надо диплом взять, дальше там посмотрим... – Назвавшийся Шамилём поворачивается к товарищу. – Абдул, где этот кинжал?
– У Ахмеда... а чё?
– Ахмед, который балаханинский?
– Да...
– Да ну на хрен... Ты чё, ле-е! Надо щас же проскочить к нему... Этот къачагъ (разбойник) сбагрит его или на травку поменяет. Кранты тогда нашему бизнесу. Надо один оборот сделать и закрыть сессию, дальше нормально будет, давай побыстрее, – говорит Кучерявый. Потом остановился посреди комнаты и посмотрел на меня. – Мага, тут хавчика нет у вас?
– Что?..
– Ну... чё-нибудь похавать... У нас с Абдулом такие голяки, уже неделя без копейки... Щас с кинжалом чё-нибудь замутим, норм будет...
Я смотрел на странных гостей и молчал. Многие слова мне были непонятны. Например, слово «бизнес» я ранее не слышал, и никаких ассоциаций это слово не вызывало. «Голяки» я сперва понял как «монеты», но тогда что-то не совпадало, ведь он говорит «без копейки». Голяки и без копейки... Что за «бабки», почему их должны клевать куры? Из разговора этого чувака я понял одно: они хотят кушать. Я в комнате тоже гость. Думаю, предложу им чуть толокна и сушёного мяса, что на балконе в мешке.
Пока я прокручивал в голове непонятные слова, гости поняли, что не дождутся от меня хавчика, и покинули комнату. Уходя, Кучерявый поднял руку – мол, увидимся ещё.
Пришёл брат. Я рассказал ему, что к нему заходили вот такие люди, что говорили кучу непонятных для меня слов и упоминали о каком-то кинжале. Он усмехнулся слегка:
– Шамиль, наверное, был... Большой фантазёр... Неглупый парень, он твой ровесник, в школу на один год раньше пошёл. Он во многих вопросах разбирается, а ты толком его и не понимаешь ещё...
– Я же в городе не учился и не жил, как он. Узнаю всё, наверное, и я тоже.
– Тебе его разговоры и не нужны, ты учись, готовься к поступлению летом и спортом занимайся. Шамиль блатной... Ты же не блатной, ты нормальный, правильный пацан, если говорить на их языке, – сказал брат, оделся и пошёл в город.
И остался я сам с собой и кучей непонятных мне слов. Думаю: столько всего ещё предстоит изучать, столько непонятных слов я услышал в одном пятиминутном разговоре! Чтобы не выглядеть дураком, это всё тоже надо знать, хотя бы для поддержания разговора. Пока что я осознавал собственные пробелы в образовании, а этот ужасный русский, далёкий от литературного, я только сейчас услышал в городе.
Блатным стать я не могу, как только что объяснил мне брат, да и не смогу, даже если захочу, и разговор таких парней мне непонятен. Насчёт учёбы Кучерявый сказал, что этим ныне занимаются только пакъиры (бедолаги) – мол, надо заниматься бизнесом. Пакъиром быть тоже особо не хочу, в горах и так немало пакъиров, так зачем же приезжать в город и учиться, чтобы стать одним из них? А что такое «бизнес»? Они говорили про какой-то кинжал... Должно быть, что-то связанное с оружием, думаю я про себя. Я вышел на балкон общежития подышать свежим воздухом...
Глядя на поток людей, идущих по улице Агасиева, я узнал двоих. Кучерявый шёл быстрыми шагами чуть впереди, держа за пазухой какой-то свёрток – вероятно, кинжал, – а Абдул его догонял. Они повернули во двор нашего общежития и направились внутрь. Судя по всему, к нам идут, понял я.
На следующее утро мы втроём направились на второй рынок, прихватив унцукульский кинжал. Шёл я уверенно, почти как городской человек. Слово «бизнес» я успел услышать уже много раз. И понял: это такая вещь, что когда люди этим занимаются, то могут купить себе чёрную кожаную куртку и белые туфли из саламандровой кожи. В городе изредка встречались люди в такой форме. Я оставался к ним равнодушен. Шамиль же не спускал с них глаз, и каждого молодца в кожаной куртке провожал завистливым взглядом.
Когда мы перешли проспект Калинина и направлялись вниз по Агасиева, нам повстречались две девушки. Их взгляд ненадолго остановился на нас; Шамиль, казалось, стал на порядок выше ростом, плечи выпрямились, походка изменилась, но девушки пошушукались между собой и прошли мимо.
– Алмас!!! Алмас!!! Ты чё... меня не узнала, что ли? – крикнул Шамиль.
Девушка повернулась к нам, что-то пробубнила, улыбнулась и дальше пошла. Мне она показалась очень красивой: она была такая беленькая и сильно отличалась от девушек, которых я видел в горах.
– Она из общаги Рамазана, мы пару раз к ним на хавчик заглядывали, – бросил Шамиль.
Я взглянул на него с большой завистью, ведь он так смело может смотреть девушкам прямо в глаза и бросать им такие слова, не растерявшись. Я при виде девушек становился робким, трусливым, да и выглядел тогда намного хуже, чем сейчас, к тому же боялся говорить на русском: а вдруг ошибусь и стану посмешищем для «блатных»?
Шамиль не боялся. Он с детства учился в городе, знал разные слова, такие как «бизнес», даже собирался этим бизнесом заниматься. Не было у меня никакого превосходства перед ним, кроме физического. Я легко мог выиграть у него схватку по вольной борьбе и сделать намного больше упражнений на турнике. Но это превосходство абсолютно не было востребовано в те дни, да и потом не пригодилось.
– Мага, если с расстояния смотреть, правда же моя куртка выглядит как кожаная? – говорит Шамиль и встаёт боком.
На нём была короткая чёрная матерчатая куртка. На спине красовался белый вышитый орёл. В то время наш рынок был завален низкокачественным турецким ширпотребом. Из той же серии был и «кожак» Шамиля.
– Сбоку похожа, а так... вот этот орёл на спине выдаёт, что не кожаная. Я не видел у кожаных на спине орла, – говорю я.
– Ну это понятно. Я говорю, когда смотришь сбоку, на первый взгляд... – продолжает Шамиль.
– А ты всё время боком ходи, чтобы кадры (девушки) за кожак приняли, – советует Абдул.
– Ты хоть молчи со своей фуфайкой, – отвечает Шамиль. И говорит мне: – У моей бабушки сосед есть, один старик в Цоре, у него фуфайка точно такая же, как у Абдула куртка.
Тут Шамиль замолк на минуту и уставился на девушек, которые проходили мимо.
– Бли-и-ин... Меня убивает это дурацкая мода на длинные платья. Раньше девушки ходили в мини, разрезы бывали на платьях и юбках, а щас появились вот такие. С этими платьями любая кикимора выскочит замуж, легко же скрыть кривые ноги, – говорит Шамиль нам обоим, будто я сильно разбираюсь в бабских платьях.
Когда Шамиль жаловался на новую моду, Абдул вытащил из-за пазухи свёрток и протянул ему. Шамиль сделал максимально серьёзное выражение лица и говорит:
– Тут такое дело, я щас буду предлагать кинжал на базаре, а вы меня не перебивайте, когда я говорю.
Мы с Абдулом с большим любопытством наблюдаем за процессом. Шамиль с сигаретой в зубах и со свёртком в руках направился на территорию второго рынка через толкучку у входа. Остановился возле мужика с большими полными сумками.
– Унцукульский кинжал, братуха, новая вещь, чистый антиквариат... – говорит Шамиль и делает глубокую затяжку. Смотрит оценивающе на чувака с набитыми сумками и направляет в небо струю сигаретного дыма.
– Не-е-е... бра-ат, я свои шмотки не могу продать, зачем мне кинжал? Иди где мясо продаётся – может, там возьмут...
– Идёмте, – оборачивается к нам Шамиль. – Стопудово къажар (азербайджанец) он, они не понимают такие вещи... Вон тот мужик в галстуке может...
Он направляется дальше, к выбранному кандидату в покупатели.
– Тут такое дело... – снова начинает он, – кинжал есть, я хотел чисто символически, жи есть... для людей интеллигентных, кто понимает, жи есть...
Человек в галстуке морщит лоб в попытке понять, чего хочет от него Шамиль.
– Вы это мне? – говорит он.
– Как бы... короче, кинжал есть... унцукульский, новый кинжал, чисто антиквариат, – говорит Шамиль и протягивает свой товар человеку в галстуке.
Я слышал всё новые и новые слова: «антиквариат», «жи есть». Выражение «чисто символически» я уже слышал в горах на одной свадьбе. Там один выпивший мужик, встав, чтобы произнести тост, постоянно повторял: «чисто символически», только непонятно было, в каких случаях это говорят и что это означает. А теперь Шамиль кинжал продаёт с этими же словами.
Когда Шамиль опять сказал «новый антиквариат», мужчина слегка улыбнулся и вернул ему кинжал:
– Нет, ребята, денег нет, нам на работе четвёртый месяц зарплату не дают, не до кинжала.
– Вот он мог купить, – отойдя от несостоявшегося клиента, поделился с нами Шамиль. – Вы видели, как он смотрел на кинжал? Он понимает. А эти колхозники не поймут. – Он оглянулся вокруг.
– Там один человек галоши продаёт, говорит, что поменяет на что угодно! – вскоре кричит Абдул из соседнего ряда.
– Ле-е!!! Ты чё... Потом с галошами такой далалай будет, мало не покажется. Надо любой ценой сегодня это сбагрить, завтра у меня последний день, а то отчислят меня, – говорит Шамиль. И поворачивается ко мне: – Абдул сегодня сдал философию. Ты представляешь, где Абдул, а где философия? Три слова он не сможет связать. Но экзамен сдал.
– Как сдал, если не знает предмета?
– Он может такое жалкое лицо сделать, когда на него посмотришь – кажется, что он вот-вот заплачет. Он так может. И ему тут же ставят оценку, неудобно же будет экзаменаторам, если он заплачет, – говорит Шамиль, наблюдая за моей реакцией.
Я начинаю смеяться, и он ещё сильнее возмущается.
– Я тебе серьёзно говорю. Никто не верит. Именно этим он берёт. Сам дуб дубом. Это ещё ничего, он так себя ведёт не только на экзаменах. Одна баба есть с англо-географического факультета, старшекурсница. Такая чикса, ты просто охренеешь, если её увидишь. Кто только не клеился к ней – всех отклеивала. Сам Хачик на вишнёвой «девятке», оказывается, подъезжал к ней. Она раз – перешла улицу и обломала Хачилаева.
– И что?
– И чё, когда она сидела за столом в библиотеке и занималась, Абдул подсел к ней и чё-то там начал бубнить. Я смотрел и думал, что она прогонит его. Смотрю, он сидит и чешет ей о чём-то. Я своим глазам не верю, иду и сбоку смотрю на них. Я те атвичаю, сперва сам испугался: он такое жалкое лицо сделал, что, я думал, щас он заплачет. Видимо, ей тоже жалко его стало; вижу, она собирает свои вещи, и уходят они вместе. Вся аудитория смотрит на них. Она высокая, красивая, белая девушка, на вид киноактриса какая-то. А рядом с ней – мелкий рыжий Абдул с веснушчатой, пёстрой рожей и с бегающими глазами. Ты представляешь, она из библиотеки до самой общаги перед всем институтом его взяла под ручку. И это всё благодаря этому жалкому лицу, как у чмошника. Я пару раз пытался делать такое лицо, но у меня не получается, – говорит Шамиль.
– На брюки меняет одна женщина, – сообщил нам прибежавший Абдул.
– Да ну??? Джинсы, что ли?
– Нет... брюки такие, большие, – говорит Абдул, не зная, как внятно объяснить.
Мы направились за брюками.
– Ой, ребята, вы не могли бы этот кинжал продать и с деньгами прийти? Что я сделаю с вашим кинжалом? – говорит полноватая женщина средних лет. – Нам на работе вместо зарплаты дали одежду...
– Брюки ваши где? Можно их посмотреть? – спрашивает Шамиль с видом специалиста по штанам.
Женщина исчезла за прилавком и вышла оттуда с каким-то чёрно-белым полосатым материалом.
– Брюки у меня дома, они из этого материала, – сказала она, протягивая ткань Шамилю.
– Это что за материал? Драп, что ли? В полосках – это не то... Как арестанты будут... – сказал Шамиль и моргнул Абдулу, что означало: «Смотри, как я этот колхоз щас разведу...».
Он обошёл прилавки и заглянул туда, где женщина складывала свои вещи на продажу. И тут же они вышли оттуда вдвоём.
– Я не знаю, ребята, мне ваш кинжал тоже зачем? Сестра говорит: ты на войну, что ли, собралась? Валлагь, не знаю... Мне срочно деньги нужны, у моей снохи мать болеет, кто мне за кинжал деньги даст? – говорит женщина и вытирает платочком лицо, загорелое и слегка огрубевшее от солнца и сурового климата. Видно, что совсем недавно приехала с гор.
Как и я. Мы с ней были одинакового цвета.
– Ты сколько брюк даёшь за кинжал? – начал интересоваться Шамиль.
– Вай Аллах, устала я. Один левашинец хотел свою капусту на брюки поменять. Какая же я дура; взяла бы – можно было бы сегодня до вечера капусту продать, – говорит она и отходит в сторонку.
Вижу, она изредка смотрит в нашу сторону, следит за продавцами кинжала.
– Если хотите, могу пять пар брюк дать за ваш кинжал. Он мне не нужен, у Ахмеда попрошу, чтобы клиента нашёл...
Абдул не знал, что сказать. Шамиль моргнул в нашу сторону и говорит:
– А чё, в общаге сбагрим брюки кому-нибудь. Может, махнёмся.
Шамиль и Абдул поехали к женщине домой за брюками, а я сел на 2-й троллейбус и поехал домой. В троллейбусе не увидел ни одного знакомого лица. Напротив меня сидели женщина средних лет и девушка, шушукаясь между собой.
Когда троллейбус остановился, почти половина пассажиров вышла на очередной остановке, а в заднюю дверь зашли двое парней. Они подошли туда, где мы сидели, и встали рядом. Один из них показался мне знакомым – кажется, где-то я его видел. Хотел было встать и поздороваться, но в это время он как ненормальный уставился на меня, глядя прямо в глаза. Взгляд был наглый и высокомерный, типа «ты кто такой?». Я решил не отводить глаз и прикинуться таким крутым чуваком. Думаю, откуда бы им знать, что я три дня назад приехал из аула? Хотя я понятия не имею, что за места проплывают за окнами троллейбуса. Когда мы с блатным уставились друг на друга, его друг потихоньку начал приближаться к девушке по соседству, и было видно, что он хочет что-то спросить. Очередная остановка – и наши с блатным взгляды всё же разошлись. Тот, кто встал возле девушки, задал ей вопрос:
– Какая щас остановка, не подскажете?
– Автостанция (старая) щас будет! – говорю я, чтобы угодить ребятам и показать, как я город знаю.
Теперь на меня уставились четыре огненных глаза, полные ненависти. Я про себя думаю: вроде я правильно подсказал, почему они так отреагировали? Внезапно раздался скрип колес – и резкое торможение автобуса чуть не бросило на меня этих невежливых чуваков. Думаю, как был загладить получившуюся неловкость. В это время тот же парень, что интересовался следующей остановкой, встал боком, чуть наклонился к девушке и говорит:
– Не подскажете время?
Я тут же вспомнил, что у меня есть наручные часы-«электроника». Нажимаю с понтом кнопку для освещения и говорю:
– Половина шестого...
И смотрю на парней, ожидая хоть на этот раз увидеть благорасположение агрессивных соседей. Лохматый сосед медленно повернулся ко мне, глядя ещё более озлобленными глазами, и говорит:
– Ты чё? Давно не получал?
– Что получал? – спрашиваю я в полном недоумении.
В это время троллейбус остановился. Парни посмотрели друг на друга.
– В натуре тормоз, – сказал один из них.
И оба направились к выходу.
Женщина, которая сидела рядом с девушкой, смеялась вовсю, изредка поглядывая в мою сторону и вытирая слёзы от смеха. Мне это не особо понравилось. Девушка не смеялась; я уловил один её беглый взгляд в мою сторону. Она была очень хороша собой, и я даже растерялся, когда она взглянула в мою сторону. Это был такой загадочный, мягкий взгляд влажных зеленоватых глаз, и я никак не мог определить, что он выражал. То ли лёгкая улыбка читалась в её глазах, то ли скрытая усмешка, то ли жалость к наивному, простому парнишке, который приехал в этот развратный, подлый, коварный, грязный город, где человек человеку зверь, а люди делятся на хищников и их жертв.
Вряд ли эта милая девчонка лет двадцати думала о таких сложных материях, как взаимоотношения людей и их нравы. Вскоре она со спутницей вышла из троллейбуса и направилась за своей полноватой жизнерадостной тётей. Вы спросите, откуда я знаю, что та женщина для неё тётя? Знаю я, не спорьте, именно так выглядят тёти. А ещё я уверен, что эта тётя была давно разведена и всем мужчинам, которые ей нравились, она отказала, не согласилась выйти за них замуж.
Из окон троллейбуса я увидел написанное большими буквами название гостиницы «Патриот», что на Агасиева, и понял, что приехал до своей точки. Я вышел.
Во дворе общежития ДГУ девушки и парни играли в волейбол, игру «Картошка». Когда я увидел девчат в роли «картошки», пришёл в лёгкое замешательство. Я принялся наблюдать за игрой, но не успевал следить за мячом, за руками бьющих, особенно за «картошкой» в середине круга.
Кто-то сзади окликнул меня возле лестничной площадки. Это был друг и одноклассник моего брата, товаровед завода «Радиотовары» Магомед. Когда он смеётся, его глаза исчезают в складках лица. Вот и сейчас он смеялся так, что глаз не было видно, и с трудом выговаривал слова:
– Ты бизнесменов видел? Они там, наверху, у Рамазана, у них БРЮЧНЫЙ бизнес, и все брюки оказались одинакового размера. Пятьдесят шестой размер, шерстяные! Как раз лето наступает. Если найдётся человек пятьдесят шестого размера, ему точно холодно не будет, – говорил он, продолжая смеяться...
Мы поднялись к бизнесменам...
(Из книги "Когда не отпускает Джурмут")