Я нашла его в вещах бабушки через месяц после её смерти. Polaroid Sun 600. Пластиковый, громоздкий, с радужной полосой на корпусе. На коробке ещё оставалась цена — 39.99. Я зачем-то купила новую плёнку в фотосалоне на Ленинском. Сказала продавцу: «Для ностальгии». Он улыбнулся.
Первым я сфотографировала кота соседа. Стервец постоянно гадил в мои горшки с геранью. Я навела объектив, щелчок — плёнка выплюнула серый квадрат. Я зажала его в ладони, согревая дыханием. Проявился чёрно-белый Барсик. Морда торчком, усы.
Утром я вышла на балкон за сигаретой и поняла, что не чувствую запаха кошачьей мочи. Земля в горшках была девственно чистой. Я спустилась во двор. Никакой соседки, которая вечно травила: «Анжела, уберите животное!»
— А у вас кота никто не терял? — спросила я у прохожего.
— Кота? — он странно посмотрел на меня. — Слушайте, вы не знаете, чей это вообще подъезд? Мне кажется, я перепутал дом.
Он ушёл, оставив меня с квадратной карточкой в руке. Барсик на ней таял — поляроиды выцветают через пару лет, но этот выцветал у меня на глазах. Сначала пропали усы, потом глаза.
Я сфотографировала своего бывшего. Его звали Руслан. Он звонил раз в две недели пьяный и объяснял, что женщина — это сосуд. Я скинула ему фотку теста на беременность, которого не было, и когда он примчался с цветами, я щёлкнула затвором. Он не успел даже улыбнуться.
Наутро его номер не звонил. Я специально залезла в мессенджеры — диалога с Русланом не существовало. Моя подруга Катя (мы с ней три года вместе съезжали) спросила:
— Ань, а ты вообще когда-нибудь встречалась с кем-то серьёзным?
— Был один, — сказала я. — Высокий, тату на шее…
— Не помню, — отрезала Катя. — Ты всегда одна была.
Я спустилась в метро. Там висело табло «Потерянные вещи». Руслана не было ни в одной базе. Даже фотки у нас общей не сохранилось. Я удалила её год назад, после ссоры.
Я поняла принцип через три дня. Я навела камеру на девушку, которая громко смеялась в очереди в кофейню. Мне не понравился её смех — слишком громкий, слишком на публику. Я случайно нажала на спуск. На следующий день бариста сказал:
— Странно. Вроде место лишнее, а кофе больше некуда ставить.
Я видела пустоту. Не тень, нет. Просто воздух, который знал, что там должно было быть плечо.
Через две недели я уже не пыталась себя оправдывать. Я стала инквизитором. Я щёлкала всех, кто переходил дорогу: хамов в транспорте, риелтора, который не вернул залог, мужчину, который назвал мои духи «слишком дерзкими для такой попы».
Их уходило по два в день. Мир сжимался, как та самая плёнка на солнце. Но главное — я начала замечать странную вещь. Каждое исчезновение делало воздух прозрачнее. Я перестала спотыкаться о свои же кроссовки в прихожей. Я перестала слышать шаги за стеной в два часа ночи.
Катя похудела. Она завтракала и говорила:
— Мне всё время кажется, что я кого-то жду. Стою у окна и жду. А потом иду чай пить.
Я боялась, что Polaroid подействует на того, кого я люблю. Но я уже никого не любила. Катя — это привычка, а привычка не срабатывает на плёнку. Я проверила. Сфотографировала её во сне.
Катя исчезла.
Я вышла на кухню, налила чай себе и… машинально налила вторую кружку. Посмотрела на неё минуту, потом вылила в раковину.
В пустой комнате я сделала последний кадр. Просто стена с обоями в цветочек. Я хотела посмотреть, что исчезнет, если убрать само пространство. Наутро дом стоял на месте, но моя спальня стала полуметром уже.
В ванной я долго смотрела в зеркало. Мне казалось, что мои волосы чуть длиннее, чем вчера. Или короче. Я не помнила.
Я решила сфотографировать своё отражение.
Щелчок.
Плёнка выползла холодной. Я не стала её проявлять. Я просто зажала её в кулаке и села на пол, слушая, как за стеной соседка плачет по кому-то, кого не может вспомнить.