Триумфатор Олимпиады в Калгари — о жесткости латышского тренера, плакатах с призывами бежать из Советского Союза и пути к золоту, начавшемуся «по приколу».
По подсчетам интернетных энтузиастов, 1252 человека из Российской империи, СССР и России становились олимпийскими чемпионами. У каждого свой путь, но, когда оперируешь такими цифрами, отдельная история уже становится песчинкой в море.
На тестировании в сборную России по бобслею и скелетону, в котором я участвовал, случайно встретил олимпийского чемпиона и бронзового призера Олимпиады-1988 Владимира Козлова. Многочисленные фанаты бобслея меня проклянут, но я ничего не знал про его победу. Решил предложить повспоминать — и, как в большинстве случаев со спортом той эпохи, получилась куча ламповых и душевных историй. Ну и без особых взаимоотношений с прибалтийскими коллегами, конечно, не обошлось.
Спросил тренера: «А место будет?» Так на отбор и попал
— Владимир Евгеньевич, хотелось бы баек послушать. Про Олимпиаду, восьмидесятые, вот это все.
— Да пожалуйста. Я их, правда, забывать стал, но спрашивайте.
— Прежде всего давайте про отбор в сборную. Вы через подобное тестирование проходили?
— Да, я так и попал в бобслей. Начал после 20 лет. Я был к тому моменту мастером спорта по легкой атлетике. А вид спорта бобслей у нас стал развиваться после 1980 года. Проходило схожее мероприятие, мы поехали в Прибалтику. Только у нас было десять видов. 50 и 100 метров, на правой и на левой ноге 30 метров, прыжок в длину, потом штанга — взятие на грудь, рывок, приседание. И разгон тележки был, и толкание ядра мы тоже тренировали.
На втором этапе, на сборах, нас загоняли. Мы все это повторяли два дня подряд. Столько травмированных было... Тренеры делали отбор на выживание, вот и выживали сильнейшие.
— А зачем вы вообще из легкой атлетики ушли?
— Меня преследовала желтуха — и в детстве болел, и потом где-то в 1979-1980 году еще раз тяжело переболел. Мне в принципе нельзя было сильно тренироваться. Выступал за институт гражданской авиации на спартакиадах. Как раз бегал 100 и 200 метров, ну и в прыжках в длину я был кандидатом [в мастера спорта].
Правда, я хотел пилотом стать, а стал разгоняющим. Потому что пилотов отбирали двоих, а разгоняющих — десять. А там были ребята даже с международным опытом в легкой атлетике, штангисты. Много известных спортсменов.
— Как вы попали? Тогда объявление в интернете было увидеть затруднительно.
— Это забавная история. Мы в студенческое время любили преферанс, играли. Среди партнеров был мой друг десятиборец Дима Шомкин, позже первый президент Федерации бобслея Москвы. Ему позвонили: «На тесты не желаешь? Там едут ваши десятиборцы, вас от Москвы зовут». Ехали с вокзала Белорусского, ну я и спросил тренера: «А место будет?» Вот так мы и поехали — пять спортсменов, два или три тренера, два водителя, набили полный автобус.
— Получается, вы по приколу попросились?
— Получается, да.
— И олимпийским чемпионом в итоге стали. Неплохо.
— Мне даже не предлагали, я с другом был — он сказал, что без меня не поедет. Правда, в первый год я не попал сразу в сборную, но попал в юниорскую, тогда она называлась сборной профсоюзов. Первый сбор был у нас в июне в Сухуми на олимпийской базе. Тепло, вода, плаваю в море... Подумал — не знаю, что за вид спорта, но мне нравится им заниматься! (Смеется.)
— Вино абхазское...
— Да-да, и оно. Все это было.
Кагэбэшники беспокоились, чтобы мы не остались в Канаде
— Если перематывать вперед — вот Олимпиада, 1988 год. В «Википедии» написано, что у вас после финального заезда руки не двигались. Почему?
— Мне по езде надо было как можно ближе сидеть к партнеру. И получается, я не мог просто лечь как удобно, а работал на то, чтобы центр тяжести сместился к середине боба. Но в то же время нельзя было давить и стучать ему по спине головой. А на виражах часто начинает придавливать. Это сказывается на руках, кистях. Когда встал, то понял, что просто не могу отцепить руки от боба. А его надо быстро выносить! И я понимаю, что не способен. У нас был помощник в команде... За безопасность отвечал, все время был рядом.
— Это вы кагэбэшника так сейчас аккуратно описываете?
— Да, но оформляли его как тренера, конечно. Он увидел это дело, подбежал, помог.
Там еще с разгоном была любопытная история. Соревнования проходили в непростых условиях — ветер, снега мало, на трассу землю нанесло, мусор всякий. Я вижу — у всех результаты на старте плохие. Поэтому сообразил вовремя не запрыгивать рано, пробежал не как все, а дальше. И в итоге у нас было одно из лучших время разгона. Причем Янис [Кипурс] вообще думал, что я отцепился и он один едет, настолько это было непривычно. Он сам мне потом говорил: «Думал, доеду, найду тебя, морду набью!» А я просто умел сидеть так, что он меня не чувствовал. Хорошо, что он не затормозил, чтобы дать мне время добежать, а поехал до конца. (Смеется.)
После этого несколько команд возмутились — мол, почему в таких условиях соревнуемся? И из-за мусора даже перенесли заезды на другой день. Мы вообще вначале подумали, что это специально перед нами какая-то диверсия. Но у нас всегда было правило — в любом заезде, любых условиях мы все делаем до конца.
— Мусор же для всех лежит одинаково, какая разница? Все в равной ситуации.
— О том и речь. Но результаты ухудшались. На следующий день все было нормально, без мусора. Но наши даже перестраховались и расставили по всей трассе тренеров, в том числе таких, как тот «помощник», из других команд привлекли вторых-третьих тренеров, спортсменов, которые не выступали, чтобы они следили — и если кто-то бросит на трассу жменю песка, то сразу реагировать. Потому что ощущение диверсии не покидало. Мне больше всего запомнилось это — как для нашего результата делалось все всей олимпийской командой. И даже больше — всей страной. Очень сильно запало в душу.
— Из сказанного можно сделать вывод, что с иностранцами отношения были все-таки напряженные.
— На самом деле нет, с западными точно. Самые напряженные у нас были ситуации с ГДР, не с австрийцами или американцами. Потому что конкуренция как бы... прямая. У них строились свои бобы, у нас — свои. Хотя на американцев работал Lockhead.
— А вы могли с американцами вечером пойти в кафе поговорить? 1988 год все-таки...
— У нас был бар внизу, просто не всегда хватало времени. Запрета на общение с американцами не было. Но предупреждали, натаскивали — могут быть провокации, поэтому будьте осторожны. Особенно на улице. Они больше беспокоились, чтобы мы не остались в Канаде. Повсюду были лозунги, плакаты, висели номера телефонов. Мол, если хотите остаться — обращайтесь сюда. Охранявшие нас люди все время с нами присутствовали. В магазин — с нами. Но у нас свободного времени было не так и много. Все время работа с бобами, с утра до ночи. После Игр с руководством съездили по магазинам, вот и все.
— Ощущение статуса олимпийского чемпиона — оно какое?
— Почувствовал его только дома. На награждении просто смотрел на флаг, слушал гимн, да, ком в горле, как положено в таких моментах. После приезда домой начались встречи, чествование. В ЦК партии, в Белый дом, где мы только не были. Вернулись — как раз 8 Марта. Нас приглашали поздравлять женщин на разные городские мероприятия. А в итоге поздравляли нас. (Смеется.) Как-то неловко было даже.
Что касается ощущений — знаете, я шел к этому очень долго. Еще в легкой атлетике я ставил цель попасть на Олимпиаду-80. Тогда еще жил на Донбассе, я сам из Димитрова, и мы с двумя одноклассниками поставили себе цель — стать чемпионами каждый в своем виде. Один в боксе, другой в плавании и я. Как раз во время Олимпиады должно было исполниться 22 года. Те болезни меня срубили. Но цель не отпускала. И когда представился шанс попробовать себя в новом виде, я как разносторонний человек за нее ухватился. Единственное — пилотом хотел быть. Хотя на тренировках я иногда был. Когда мы на мопедах ездили по бетонному треку. (Смеется.)
— Опустошения после Олимпиады не было?
— У меня почти сразу было предложение работать тренером, образование позволяло. И я почти сразу стал приносить пользу сборной, готовить ребят к следующим Олимпиадам. Тогда еще мало кто понимал, что наша команда разрушится... Но когда есть опыт и есть кому передавать, почему не поработать? Я до сих пор работаю тренером, ну и президентом федерации Москвы.
Звонили латышам, спрашивали: «Вы чего против нас голосуете?»
— Бобслей традиционно в СССР базировался в Прибалтике. Не было национальных моментов в команде, в отношениях с тем же Кипурсом?
— Нет. Он вообще безэмоциональный человек. Помню, он мне перед олимпийским награждением сказал: «Ты понимаешь, что мы сейчас сделали?» И это был верх его эмоций. Мы до сих пор созваниваемся — сейчас, правда, это сложнее стало... С днем рождения друг друга поздравляем. Политику мы никогда особо не обсуждали, развал Союза. Получилось так и получилось. Он после спорта ушел в бизнес, разбирал старые дома, перевозил, собирал на Западе. Потом тренером успел стать.
— Но вам не обидно, что случился развод?
— Конечно, обидно. Мы такую трассу оставили! Она, конечно, саночная трасса. Если для бобслея, то только для двоек. Но мы работали там как минимум раз в цикл, а всего четыре цикла. Не один месяц в год. По сути, все время торчали там.
— Отношения с местными были нормальные?
— Нормальные. Конкуренция была. Прибалты — своеобразные люди, и отношение у меня к ним... ну, неоднозначное. Те же Экманис, Скрастиньш (легенды латвийского и советского бобслея. - Прим. «СЭ») теперь говорят такие вещи... Руководителям их федерации звонили наши в прошлом году. Спрашивали: «Чего вы против нас голосуете, что мы вам сделали? Мы же всегда сборы у вас проводили». Теперь они нам отказывают в приезде.
— Что ответили?
— Очень прямо: «А вы чего Украину бомбите?» Надо было у них спросить, чего они все эти фашистские шествия проводят. Чем дальше, тем хуже.
— С кем-то из вашего родного города связь держите, что-то осталось от него?
— Я хочу поехать, потому что моя мама жива, но она не поднимается уже. Я успел ее привезти сюда, буквально за три дня до начала. Отношение к Украине тоже, конечно, такое... еще с 2014-го туда невъездной, потому что поехал в Керчь. И даже в начале 2000-х, когда пересекал границу, уже спрашивали про георгиевскую ленточку: «А это что такое, зачем?» И гаишники останавливали. Я у них спрашивал: «Ты медали за победу никогда не видел?» И вот постепенно мы пришли к такому отношению.
В сборной у нас был старший тренер Роланд Упатниекс — вот он был как натуральный нацист (главный тренер сборной СССР в 1980-1988 годах, при котором построили трассу в Сигулде. - Прим. «СЭ»). Русских реально не любил. Мы постоянно письма писали, чтобы его убрали. В команду он включал русских только по необходимости, и то только разгоняющих. В итоге его убрали в 1988-м после коллективного письма в ЦК партии. Для него не существовало оговорок. Написано тренировка по водным лыжам — значит, по водным лыжам. Дождь, ветер, холод — не важно. То же самое с кроссом и любыми другими упражнениями. Ребята падали с этих водных лыж, хватались за весла от лодки, когда их вытаскивали. Веселое было время.
— Много человек утонуло?
— Никто, слава богу, но то еще испытание было. Я вообще первый раз на водные лыжи встал. А из-за плохих результатов можно было и из сборной вылететь! За сбор три минуса — до свидания. Мы с тобой сейчас на газоне стоим — уже получили один минус. Плюнул — второй. Я уже не говорю про проспал или опоздал. Покурил — это сразу со сборов. Два сбора пропустил — невыездной.
— Так закалялся характер, скажет кто-то.
— Возможно. Но у него нельзя было даже ничего переспросить! На этом строились приколы. Приходит молодой новенький на обед, ему говорили: «Спроси у шефа, когда суточные заплатят». И все в коридор за ним, стоим слушаем. Ну и ор на всю базу: «Какие, мать твою, суточные? Я тебе сейчас дам суточные!»
А за границей с деньгами отдельная история. Бывало, сидишь 20 или 40 дней на сборе. Суточные копятся, а не выпускают — только по дороге в аэропорт отпускают на пару часов в город. Мы, старые, уже знали, что надо любую возможность использовать что-то отоварить. За валюту же можно было тогда не только со сборов вылететь, а куда подальше. Привозили домой и несли в магазин «Березка» — за это давали так называемые боны. Так вот жили.
— Как вам сейчас тренировать людей с непонятными международными перспективами?
— Очень трудно. Тем, которые уже четыре года просидели, уже за 30. К чему готовиться? Хочется сравнивать себя с лучшими. Для нас сейчас главное — молодежь. Но она тоже без перспектив. Ну как без соревнований? Без других трасс ты ничего не сделаешь, нужны международные треки.
— То есть в любом случае надо звонить латышам и другим и вести переговоры.
— Да, да. Федерация этим занимается, олимпийский комитет. И прогресс есть.
— И про нейтралов-предателей перестали говорить.
— Это было неправильно. Переходили же и раньше — и нам эти пятые номера, откровенно говоря, не всегда нужны. Люди переходили и даже завоевывали олимпийские медали. В таких вопросах надо поцивильнее.
Потянул поясницу и занял 13-е место. Журналист «СЭ» попытался отобраться в сборную России по бобслею
Программа нейтральных статусов сохранится и после Олимпиады. Интервью босса русского бобслея
Дмитрий Кузнецов, «Спорт-Экспресс»