Битва философов в Александрии: стоик, скептик и академик не могут договориться
Глава 4. Старая добрая традиция споров: Стоик убеждает, скептик сомневается, академик ищет золотую середину
Одна голова хорошо, а три — отличная компания для дебатов.
Аристарх вдохнул и, не сопротивляясь неизбежному, отправился вслед за всеми. Зал встретил торжественно, но без лишней помпезности: стены украшали скромные фрески, воздух благоухал еле уловимым ароматом ладана.
— Тут решается судьба наук, — важно заявил Гермес. — Однако довольно рассуждений, пора браться за дело!
В зале собраний регулярно обсуждали туманные вопросы философии и мистицизма. В такие минуты мудрецы делали серьёзные лица и погружались в глубокие размышления, соответствующие статусу настоящего философского клуба.
Наконец настал долгожданный момент: жрецы громко прочли священные тексты, комната наполнилась ароматами, хор загремел победными гимнами. Дым полетел к потолку, жрецы быстро заняли места и приняли важный вид. Они склонились перед статуей Сераписа и быстро проделали ритуал, изображая смирение. Когда последние слова стихли, началась следующая часть церемонии, и собравшихся охватила торжественная скука. Наконец обряд завершился, комната погрузилась в полную тишину.
Верховный жрец чинно проследовал к алтарю, но публика глазела не на него, а на Гермеса Трисмегиста, самозабвенно изучавшего складки собственной ладони. Заметив эту нелепость, жрец стремглав бросился к Трисмегисту и торопливо прошептал:
— Быстрей приступайте, все ждут!
Трижды Величайший лениво оторвал взгляд от ладони и заговорил низким приятным голосом:
— Мудрые мужи! — сказал Гермес, поглаживая бороду. — Начинаем обсуждение серьёзных вопросов, так что просьба отнестись ответственно и не валять дурака!
Присутствующие одобрительно закивали. Гермес сладко потянулся, лениво откинул край своего просторного хитона и скучающе указал пальцем вверх:
— Итак, любители размышлений! Будьте добры принять к сведению одну очень важную вещь: человек — всего-навсего уменьшенная копия вселенной, удобно помещающаяся в тунике и сандалиях.
Тут он сделал небольшую паузу, внимательно разглядывая саранчу, уютно примостившуюся на его левой ноге.
— Да-а, почтеннейшая аудитория! — продолжил Гермес с довольным видом. — Я вижу здесь подтверждение моих слов прямо перед глазами. Взгляните на мою сандалию: эта маленькая саранча демонстрирует нам образец той же великой вселенной, но в масштабе один к миллиону миллионов. Вот оно, единство микро- и макрокосмоса, друзья мои! И если у человека покой в душе, то и жизнь вокруг — сплошное удовольствие!
Вдруг ни с того ни с сего насекомое хладнокровно впилось в большой палец оратора, заставив его скорчить недовольную мину. Однако Трижды Величайший быстро взял себя в руки и закончил мысль:
— Да-а, — пробормотал он, морщась. — Едва исчезает внутренний свет, мир становится серым и унылым, а путь человека — запутанным и неясным! Только гляньте-ка на падающую звезду! — махнул он рукой куда-то на потолок. — Сверкнула раз, и поминай как звали. Ведь точно так же и человек: миг торжества и века поиска смысла!
В этот самый момент Гермес неожиданно замер, наткнувшись взглядом на Леонида — человека идеально круглого, румяного, отполированного солнцем до блеска зрелого персика. Трижды Величайший невольно поморщился, будто съел что-то несвежее, и демонстративно отвёл взгляд. Немедленно вслед за этим он расправил плечи, вновь обретя благородный вид мудрого учителя, чья обязанность — открывать народу доступ к вселенским секретам.
— Я дам вам маленький совет, друзья: много знаешь — плохо спишь, а мало — жить скучно! Поэтому знаниями обогащайтесь умеренно, ровно настолько, чтобы не попадаться на удочку собственной учености.
Гермес оглядел собрание и, убедившись, что внимание зала приковано к нему, продолжил говорить о важности умеренности:
— И будьте скромнее в своих стремлениях к всезнайству: чересчур усердствовать вредно для душевного равновесия. Но речь сейчас пойдёт вовсе не об этом…
Тут Трижды Величайший замолчал, задумчиво уставившись на пламя свечи. Стоящий за спиной главный жрец тихонько подтолкнул оратора в бок. Трисмегист опомнился и продолжил:
— Все дело в том, что в каждом сидит искра божественного огня! Но есть одна трудность — вытащить её оттуда да заставить сиять на общее благо — ох как сложно!
Он замолчал, зал тоже притих. Воспользовавшись моментом, верховный жрец пригнулся к уху Гермеса и горячо зашептал:
— Наставник, вы всегда умеете блеснуть умственной акробатикой. Воистину, величие вашего ума граничит с чудом!
Трисмегист аккуратно отодвинул жреца и знаками показал отойти в сторонку.
— Так вот, о чём это я? Мыслители, послушайте-ка внимательно! Есть одна штука, которая держит весь мир на плаву. Без неё вообще ничего бы не было, именно она определяет всю нашу природу и судьбу. Сейчас расскажу вам, что это за штука и откуда она взялась.
Он потер переносицу, явно припоминая какую-то полузабытую истину:
— Человек — это не просто руки-ноги-голова. К телу и душе прилагается ещё кое-что нужное — дух. Без него никакая комбинация первого и второго смысла не имеет!
Между тем жрец выбрал удобный уголок, вытянул ноги и продемонстрировал искусство храпа, прекрасно дополнив практическую часть лекции наглядным примером.
Трисмегист молниеносно отреагировал, махнув рукой в сторону верховного жреца:
— Взгляните на этого почтеннейшего храпуна! Однако удивляться тут нечему, ведь не всякому телу дано вместить душу и благородный дух! Некоторые тела созданы исключительно для наслаждения радостями мира!
После этих слов храпун перевернулся на бок и, зарывшись носом в собственный рукав, издал новый мощный аккорд. Трижды Величайший повысил голос, стараясь перекрыть храп жреца:
— Видимо, одни живут, чтобы отдыхать, другие — чтобы ломать голову и мучиться сомнениями! Выходит, так решили боги…
Тут он наконец взял курс на основную мысль:
— Ну вот как у нас устроено… — усмехнулся Гермес, глядя на опавшую челюсть служителя. — Тело наше бесчинствует и грешит, душа покаянную песню поет, а дух мечется в поисках счастья.
В зале прокатился шепот, быстро превратившийся в общий гомон. Присутствующие заговорили сразу, отчего вскоре стало совершенно невозможно разобрать ни одного слова. Жрец-храпун тут же открыл глаза и торопливо закивал. Но тут оратор поднял руку, положив конец общему гаму. Мгновенно восстановилась тишина, и Гермес неторопливо продолжил свою речь:
— Само собой разумеется, тело создано для радостей земных, душа обязана взрослеть и крепнуть, а дух призван вознести нас к настоящему блаженству! — пояснил Трижды Величайший, подняв брови. — Однако настоящее счастье придет лишь тогда, — тут он покровительственно поглядел на собрание, — когда тело, душа и дух заключат прочный союз и начнут действовать сообща!
Когда эхо последних слов окончательно заглохло под сводами храма, верховный жрец подал сигнал следующему оратору — Антипатру.
Лучший ученик Диогена вскочил со скамьи и занял позицию трибуна. Антипатр, типичный стоик, всегда привлекал слушателей ясностью рассуждений и дерзостью выводов. Проще говоря, гвозди забивал мыслями точно и крепко. Философ без конца и края твердил одно: счастье заключается в крепких нервах и ясной голове. Даже если большая часть времени проходила в родном городке, публичный деятель порой норовил смотаться в Александрию, где в храме Сераписа так лихо бросались доводами, что пыль стояла столбом. Иначе говоря, Антипатр был философом такой закалки, что ему палец в рот не клади, да и вообще ничего не клади, потому что рот его был занят разговорами о вечных вопросах бытия. Голова же блестела от глубоких мыслей, и глаза смотрели поверх голов, потому что где-то там высоко витала искомая им истина. Одевался скромно в соответствии с последними достижениями моды времён Платона и Аристотеля. Обувь игнорировал принципиально, считая, что истинный философ должен уметь переносить невзгоды легко и весело, тренируя волю и укрепляя дух. Одним словом, типичный древнегреческий мудрец, готовый сутками напролёт обсуждать вопрос «Что делать, когда нечего делать?»
Антипатр вышел вперёд и затянул речь с видом бывалого агитатора, знающего толк в убеждении публики:
— Что ж вы повесили нос, господа хорошие?! Нет пока абсолюта — дрессируйте свои пороки! Утром победили лень, вечером — жадность, ночью — зависть. Жизнь коротка, чтоб сидеть сложа руки, господа! Пойдёмте маленькими шагами к большому счастью!
Философы зашумели, явно желая оспорить смелые утверждения оратора. Но Антипатр лишь хитро прищурился и тут же отвесил новую шпильку:
— Добродетель — это когда голова управляет аппетитом. Откровенно говоря, в большинстве случаев побеждали аппетиты. Особенно когда речь шла о настоящей вкуснятине, от которой язык можно проглотить!
Собрание снова забурлило, оратор взмахнул рукой, требуя тишины от самых буйных:
— Потише, господа! Но, согласитесь, добродетель — вещь прекрасная, но чертовски неудобная. Стать приличным человеком крайне сложно, особенно когда вокруг столько соблазнов, способных сбить с пути истинного!
Одни согласно закивали головами, другие смущенно покраснели, поймав взгляд философа.
— Совершенно примитивная задачка! — произнёс Антипатр, снисходительно улыбаясь. — Зажечься идеей высоких знаний и моральной чистоты нетрудно. Другое дело — воплотить её в жизнь. Может, начнём с лёгкого опыта — прекратим баловать себя горячими утренними булками?
Антипатр окинул аудиторию испытывающим взглядом, задержавшись на округлом лице Леонида, любителя жирных блюд и сладостей, и нахмуренном Климии, хозяине множества городских пекарен.
Между тем, представив запах свежей выпечки с изюмом, верховный жрец подавился собственным воображением и захрипел так, что, казалось, сейчас покинет бренный мир навсегда. Однако Трисмегист мгновенно среагировал, ловко приложив свой знаменитый жезл между лопаток пострадавшего, возвращая его в земную реальность.
Иначе говоря, из-за одного пустячного вопроса разгорелись страстные споры о судьбах человечества и проблеме бытия. Оратор топтался на месте, машинально почёсывая одну босую ногу другой, а в зале стоял непрерывный гул, не давая возможности продолжить выступление.
Вдруг из задних рядов громко и задорно вырвался весёлый голос, лихо перебив гомон публики:
— Эй, высокочтимые философы! Кто готов добровольно лишить себя роскошного плакуса Эвфимия с ароматным медом и хрустящими орехами?
Народ раскатисто захохотал, понимая, насколько нелёгкую задачу поставил философ. Трисмегист смеялся громче всех, покачивая животом. Лишь Антигон, любитель словесных баталий, моментально вскипел, посчитав шутку личным выпадом.
Академик был сухонький, жилистый человек с острым взглядом и ранними ниточками седины. Общался учтиво, с ленью, растягивая слова, будто дегустировал редкие вина. Аккуратный, дотошный, педантичный до мозга костей. Всячески подчеркивал свою ученость и приверженность академическим принципам. Спорить с ним значило подставить собственную репутацию под сокрушительные удары выдержанных аргументов.
— Огромное спасибо, философ, за ваши ценные предложения! — процедил академик сквозь зубы. — Услышав гениальнейший совет забыть вкус любимой утренней булки, почувствовал себя ограбленным! Может, дальше пойдём, Антипатр? Скажем, почему бы нам вообще не отказаться от пищи?
Антигон впился глазами в стоика, подавшись вперёд и недвусмысленно намекая, что за свежеиспечённую булку готов драться насмерть.
Однако Антипатр, дождавшись конца колких речей, спокойно отпарировал:
— Неплохая инициатива! Только давай поступим разумно: сначала откажемся от развлечений и ненужных удовольствий. Глядишь, и аппетит угаснет сам собою!
Слова оратора упали на благодатную почву, и он немедленно продолжил:
— Добродетель — это не пустословие, а ежедневная драка с соблазном, победа в которой дарит человеку право называться счастливым!
Довольный собой, стоик распрямился во весь рост и замер, явно наслаждаясь моментом собственного триумфа.
Тут вмешался знаменитый Тимон из Флиунта, славящийся едкими эпиграммами и убийственной критикой, и немедленно приступил к делу с типичной для него язвительностью и ухмылкой знатока человеческих слабостей.
Скептик был небольшим, но крепким мужчиной лет сорока пяти, с небольшой рыжеватой щетиной и тяжёлым взглядом. Приверженец простоты, носил старую, но чистую одежду, ходил в шапочке, чуть съехавшей набок. Людям доверял слабо, собственное бытие считал разочарованием, поэтому излагал свои мысли исключительно в форме ядовитых сатирических стихов, способных обидеть кого угодно. Одним словом, яркий представитель человеческого рода, сочетавший талант поэта с даром мизантропа.
— Да брось, Антипатр, благородство твоё — одна показуха! — заявил скептик. — Подлинная добропорядочность проверяется делами, а не красивыми речами. Но, похоже, твоя добродетель растаяла от жара пламенных речей! — произнёс Тимон, криво улыбаясь. — Или её и вовсе не было?
Стоик, ничуть не теряя хладнокровия, заметил:
— Милый Тимон, если всякое движение вызывает у тебя приступ сомнений насчёт устойчивости планеты, пора обратиться к лекарю. Ведь самое лучшее, чего может пожелать человек разумный, — это спокойная совесть и тихое счастье. Как говорится, блажен тот, кому они достались даром!
Зенон, ученик Эпикура, расплываясь в довольной улыбке, решил внести свой вклад в беседу. Эпикуреец был человеком редкой простоты нравов и отменного аппетита. Жизнь понимал, как никто другой. Говорил так: счастье — когда нет никаких проблем, кроме выбора блюда. Философию постигал за столом, изучая учения мудрецов между яствами. Чем больше он ел, тем глубже проникал в тайны бытия. Только хлебнув вина и насытившись кушаньем, приступал к философии.
Его друг однажды спросил:
— Скажи, Зенон, почему у тебя такие блестящие глаза после обеда?
На что тот ответил:
— Это потому, дорогой мой, что истина открывается только сытому человеку!
Поэтому прежде чем отправиться на заседание, Зенон тщательно подготовился. Утолив голод парой бараньих котлет и кувшином молодого вина, он почувствовал себя готовым спорить хоть с самим Платоном. Как известно, философия требует крепких нервов и хорошего пищеварения.
— Ах, досточтимый Антипатр! — произнёс эпикуреец, бросая вокруг снисходительный взгляд. — Жизнь мимолётна, дни бегут неудержимо! Зачем же обременять себя тяжестью запретов и лишать себя радости жизни?
Сказав это, он добродушно засмеялся, вызывая волну лёгкого весёлого шума и общего согласия в зале. Леонид заливался смехом так искренне, что его лоснящиеся щеки буквально сверкали от избытка счастья. Трижды Величайший, ослеплённый этим блеском, поспешно заслонил глаза рукой и некоторое время оставался в полной растерянности относительно сторон света.
— Позвольте мне внести поправочку в вашу теорию, дорогой любитель полумер! — продолжил Зенон, расплываясь в слащавой улыбке. — Человек, сеющей панику перед простыми радостями, очевидно, сам глубоко несчастен и патологически боится наслаждаться жизнью! Типичный случай подавленного жизнелюбия. Настоящий эпикуреец живёт широко, ярко и свободно, наслаждаясь каждым днём. Именно таким я вижу себя и призываю всех следовать моему примеру!
Зал зашумел. Леонид заликовал снова. Скрывавшийся за спиной жреца Трисмегист не выдержал и украдкой взглянул на сияющее лицо господина приятной округлости.
— Вот оно какое, земное счастье, — усмехнулся внутренне Гермес, внимательно изучая выпуклые очертания Леонида. — Видимо, финансовое благополучие откладывается прямо на боках и делает людей более округлыми! — пронеслась мимолётная догадка в голове мыслителя.
В это время стоик отважно отбивался от нападок эпикурейца, проявляя удивительное терпение.
— Послушай, Зенон! — произнёс Антипатр, поражая окружающих стойкостью. — Получить удовольствие — пара пустяков! Однако чистые руки и чистая совесть — лучшая страховка от неприятностей.
Ответ Антипатра вызвал одобрение публики. Больше всех аплодировал оратору гражданин Геракл, который был настолько худым, что сквозь него можно было смотреть на звёзды, и при этом обладал эрудицией энциклопедического масштаба.
Зенон осмотрел стоика с философским видом и заявил:
— Руки обязаны быть чистыми, совесть — незапятнанной, а душу регулярно следует очищать от пыли уныния и тоски! Потому как радоваться жизни — святейшее право каждого гражданина!
— Мой добрый друг, разрешите пояснить элементарную истину, — обратился Антипатр к эпикурейцу, — общество, где каждый тащит одеяло на себя, думая о личных удовольствиях, закон сильнейшего побеждает справедливость, а честность объявлена вне закона, неминуемо погружается в омут хаоса и страданий!
Эпикуреец закатил глаза и заметил сладким голосом:
— Не преувеличивайте значение моих маленьких удовольствий! Земля, дорогой мой, может спокойно пережить мои наслаждения, они ей нипочём. Справедливость же, знаете ли, штука хитрая. Кто-то рад тому, что другой не страдает, а кто-то наоборот — страдает именно оттого, что другому хорошо!
Оратор прошагал вдоль рядов и остановился напротив Зенона, вперив в него изучающий взгляд.
— Учтите, дорогой мой, самое скверное, что может случиться с человеком, — утратить душевную чуткость! Без чувств жизнь никчёмна и безвкусна!
Зенон лишь поморщился и пожал плечами:
— Да бросьте вы, милейший, какая скукотища!
В зале опять поднялся гул, зрители разбились на два лагеря. Верховный жрец кое-как навёл порядок среди горячих голов, а красноречивый трибун вернулся на исходную позицию.
— Друзья мои, потерял добродетель — считай, потерял грамоту гражданина! Теперь ты не почтенная персона, а подозрительная личность!
— Ну какой тут вред добродетели, если кто-то позволит себе крошечное счастье? Никакого вреда! Добродетель — материя вечная, любая шалость ей нипочём! — возразил Зенон, растянув рот до ушей и подняв такую волну одобрения, что круглый Леонид затрясся от восторженных аплодисментов.
Аркесилай вскочил, будто молния ударила в него, решив разнести в пух и прах всю эту скучную философию стоиков. Академик был высок и худ, двигался осторожно, глядел оценивающе. Говорил медленно, растягивая слова, выводил слушателей из равновесия. Лицо узкое, кожа бледная, сандалии стёртые. Белую тунику дополнял простенький пояс. Сомневался во всём, кроме собственного права сомневаться. Любимой фразой Аркесилая было: «Позвольте усомниться». Эти два магических слова звучали повсюду — от трактиров Александрии до научных диспутов Академии. Но самым убийственным являлось короткое: «Докажите!». Это пресекало любые попытки убедить его в чём-то.
— О, какое величие духа, дорогой Антипатр! — язвительно заметил Аркесилай. — Но позвольте усомниться в ваших словах. Итак, начнём с главного, — снисходительно протянул он. — Прежде всего, докажите-ка мне существование добра и зла, а затем поговорим обо всём остальном!
Антипатр поскрёб небритый подбородок и укоризненно качнул головой:
— Друг мой! — с видом превосходства отозвался оппонент. — Видите ли, добро и зло — это вовсе не философские абстракции, а самые что ни на есть конкретные поступки!
Тут он важно поднял палец вверх, потому как понимал, что хороший аргумент нужно подавать вовремя:
— Добро возводит города, зло разрушает империи!
Аркесилай, оттопырив нижнюю губу, процедил с явной брезгливостью:
— Позвольте усомниться, дорогой мой! — резко перебил академик, высоко подняв палец вверх. — Ваши разглагольствования пусты и бессмысленны. Есть только одна правда — личные интересы и ничего больше!
Стоик усмехнулся и приготовился вновь сокрушить противника градом блестящих доводов:
— Искусно излагаете мысли, мой друг. Но человек без высокой цели — пустой сосуд, годный лишь для хранения оливкового масла!
Академик прищурился и заявил с довольным видом:
— Высокопарно сказано! Однако люди хотят простого счастья: хлеба, крова и хорошей стряпухи. Все остальное — лирика для романтиков!
Антигон, стоявший неподалёку, счёл нужным снова влезть в спор и внимательно послушать аргументы обеих сторон. Он развел руками и обратился сразу к обоим спорщикам:
— Отличный диспут, друзья мои! Только поясните, ради Афины Паллады, как понять истинность ваших взглядов на добро и зло? Эти понятия подобны сортам вина — ценность каждого зависит исключительно от вкуса дегустатора!
Философ сделал шаг назад, демонстративно сложил руки на груди и замер, дожидаясь продолжения спора. Стоик смело принял вызов и громко заявил:
— Добродетель, господа, подобно хорошей репутации, добывается нелегко, теряется быстро и носится незаметно! Это та самая соль, которая придаёт вкус добрым делам. Без неё любое дело становится пресным и скучным!
Оратор взглянул на Аркесилая — тот усиленно работал бровями, явно собираясь произнести речь исключительной важности.
— Дорогой мой, — продолжил Антипатр, расхаживая по залу, — разве не совершаются добрые дела из корысти или тщеславия? Конечно, это добро, но где здесь добродетель?
Антигон одобрительно кивнул, и оратор моментально выпустил следующий аргумент:
— А вот другой случай, — протяжно сказал оратор, расхаживая взад и вперёд, — человек делает что-то хорошее тихо, скромно, от чистого сердца, ничего не требуя взамен. Вот тут уже видна настоящая добродетель!
Он выдержал паузу и обвёл глазами аудиторию. Большинство оживлённо кивали и шумели, соглашаясь, были и те, кто молча ожидал свежих доводов.
— Добро — дело житейское, без него никуда. Но добродетель придаёт ему вкус и аромат, превращая обычное блюдо в кулинарный шедевр!
Оппонент открыл было рот, собираясь выразить сомнение, но тут, откуда ни возьмись, нарисовался Трисмегист.
Гермес поднял руку, требуя тишины, и строго сказал:
— Почтенные философы!
Но споры и шум продолжались, и философы решительно не желали внимать призыву Трижды Величайшего. Гермес свистнул — и светильники дружно погасли, а массивная бронзовая статуя Зевса подозрительно скрипнула и угрожающе наклонилась вперёд.
Верховный жрец, заметив нелепую угрозу падения священной статуи, молниеносно подставил плечо, приняв позу глубокого мыслителя, и принялся изучать большой палец левой ноги Зевса, лежавшей на его плече.
Все разом затихли.
— Граждане, прошу соблюдать порядок! — заявил Трисмегист. — Ваши дискуссии стали такими громкими, что почтенный Клеанф вернулся из нирваны, приняв их за призыв к общей трапезе!
Раздались смешки. Гермес выждал паузу, дождавшись, пока замолкли последние реплики и хихиканье, и приступил к своему выступлению:
— Наблюдая ваши жаркие прения, вспомнил одну старую притчу! — сказал Трижды Величайший, приложив ладонь ко лбу. — Однажды мудрец спросил ученика: «Что есть добро?» Ученик ответил: «Добро — это свет, освещающий путь». Тогда мудрец уточнил: «А что есть зло?» Ученик задумался и сказал: «Зло — это тень, сопровождающая свет».
Трижды Величайший помолчал, а потом постарался объясниться яснее:
— Друзья мои, а что, если свет и тьма — всего лишь две стороны одной монеты? — Тут он вытащил золотой статер и покрутил им перед самым носом верховного жреца. — Ведь одно без другого существовать не может! — добавил он, окидывая слушателей хитроватым взглядом.
В этот момент жрец машинально потянулся за монетой, но Гермес мгновенно спрятал её в одежде, насмешливо щурясь.
Когда страсти немного успокоились, воцарилась короткая пауза. Во внезапной тишине предательски громко скрипнула скамья под Аристархом, и все невольно оглянулись. Старец смущённо кашлянул и виновато пожал плечами:
— Признаться, последнее время моё бренное тело приобрело неприятную склонность шуметь, — смущённо пояснил учёный.
Тут Гермес щёлкнул пальцами и жизнерадостно объявил:
— Сейчас достопочтенный Аристарх разрешит вечный спор между светом и тенью!
Старец шагнул вперёд, морща лоб и подбирая нужные слова:
Учёные галдели вовсю. Аристарх недовольно кашлянул и беспомощно взмахнул руками:
— Спор бессмыслен изначально! — заявил мыслитель. — И какой смысл? Добро существует независимо от наших желаний, оно старше человечества, а вот зло — дело рук человеческих, причём изобретено второпях, буквально наутро после сотворения мира!
Учёные заметно оживились, подняв шум сильнее прежнего. Старец Аристарх, демонстративно игнорируя гам, лишь прибавил громкости своему голосу:
— Скажу проще: добро — стержень мироздания, подарок природы, отпущенный свыше. А зло — плод человеческой неуклюжести, попытка одним прыжком перемахнуть через ограду естественных законов!
Аристарх и сам удивлялся источнику своего вдохновения, однако остановить поток слов уже не имел никакой возможности:
— Эй, граждане философы! Да разве ж добро и зло соперничают между собой? — риторически спросил он собравшихся. — Это всё равно что левое ухо воевало бы с правым глазом! Оба понятия крепко-накрепко связаны узами взаимной зависимости! Понять это — значит научиться терпеть ближнего своего и перестать считать чужую точку зрения личным оскорблением!
Слова резко сорвались с губ оратора и ринулись прямо в толпу слушателей, потревожив равновесие двух амфор. Те продемонстрировали трюк с переворотом и звонко разбились вдребезги о каменные плиты.
Молниеносно установилась полная тишина, которая была нарушена жизнерадостным смехом Гермеса.
— Ай да Аристарх, ай да мыслитель! Гвоздь программы заколотил! — вскричал он, утирая рукавом проступившие слезы радости.
Веселье охватило всех до одного, и вскоре зал сотрясался дружным хохотом, поддержав инициативу Трижды Величайшего. Высмеявшись, Гермес небрежно махнул рукой, и зрители разом прикусили языки.
— Безукоризненно выраженная мысль, почтенный Аристарх! — заметил Трижды Величайший. — Впрочем, спорить о добре и зле — занятие бесполезное, ибо каждый меряет по-своему!
После этих слов Трисмегист поднял руки, широко раскрыв ладони, собираясь произнести заключительные слова:
— Позвольте закончить встречу традиционной молитвой и словами благодарности нашим небесным покровителям! — громко объявил он, зная, что Леонид незамедлительно направится в ближайшую харчевню, Тимон напишет злорадный мадригал, а верховный жрец уютно развалится на коврах в подвале, подальше от шума. Поэтому закончил он по возможности внушительнее:
— Ступайте с миром, пусть ваша мудрость множится и укрепляется с каждым рассветом!
Как только речь оратора растворилась в воздухе, философы, соревнуясь в скорости бега, дружно покинули храмовую территорию. Последним задержался лишь учитель Геракл, церемонно откланялся и степенным шагом покинул помещение, двигаясь преимущественно боком.
— Бдыщ! И вновь я один! — сказал вслух Трижды Величайший и громко расхохотался.
Тут статуя Зевса возмущённо скрипнула и заняла свою законную позицию, дабы восстановить порядок вещей.
А в это время Аристарх стоял одиноко на пустынной улице. Все кончилось. Город тихо потонул в густых сумерках. В общем-то, идти ему было совершенно некуда, и мыслитель двинулся вперёд, куда глаза глядят, рассуждая о прихотях судьбы и пороках человечества.
Перед самым носом Аристарха вдруг возникла Александрийская библиотека во всей красе и величии. Белоснежный фасад мерцал ледяным блеском при тусклом свете редких фонарей; огромные колонны встали навытяжку, застыв в почётном карауле. На фронтоне красовалась надпись: «Библиотека».
Философ ощутил лёгкое волнение, которое немедленно выразилось в приступе икоты — вернейший симптом тревоги у интеллигенции. Решительно махнув рукой собственным сомнениям, он направился в роскошный двор, вымощенный мрамором. В центре стоял обычный фонтан, из которого лениво вытекала струя воды, наполняя окрестности влажной прохладой.
Аристарх толкнул тяжёлую дверь из благородного кедра, на которой значилось: «Познай себя», и сразу уткнулся взглядом в штабеля пожелтевших свитков. Старый радикулит тут же дал о себе знать, и он беззлобно выругался.
Учёный зашаркал ногами по огромному читальному залу, добродушно наблюдая за прилежанием окружающих: читатели погрузились в книги с головой, а некоторые умудрились задремать между страницами. Библиотекари носились по этажам, разыскивая нужные рукописи и порой споря о местонахождении особо редких экземпляров.
Мыслитель осторожно коснулся края древнего свитка и почувствовал знакомую нервозную дрожь. Среди множества книг о философии и смысле бытия он внезапно осознал, что потерял что-то важное. Но что именно — никак не мог вспомнить.
— Ну что ж, — подумал Аристарх, — похоже, настала пора отыскать потерю…