— Ты не понимаешь, это же для мамки!
Катя передразнила вредного покупателя, с трудом стягивая рабочий халат, и бросила его в узкий шкафчик подсобки.
Спина затекла так, что больно было сделать нормальный вдох. Двенадцать часов на ногах за кассой давали о себе знать.
— Кать, ты иди уже.
Подала голос напарница Оля. Она сгребала в пластиковую коробку оставшиеся блистеры с таблетками.
— До конца смены ещё час.
— Покупателей всё равно нет. Ливень стеной льёт. Давай-давай, собирайся.
Оля заперла кассу на ключ и сунула его в карман рабочего фартука.
— Отоспишься хоть по-человечески. У тебя круги под глазами скоро на щеки сползут.
Собственно, напарница была права. Последние три месяца Катя брала подработки где только могла. Выходила за коллег в выходные. Брала праздничные смены.
— Мне за эти часы доплатят, Оль. Копейка к копейке.
— Всех денег не заработаешь. Здоровье угробишь, кто спасибо скажет?
— Ипотека сама себя не закроет.
Катя присела на краешек скамьи и начала переодевать обувь. На ступню было больно наступать.
— Вовке опять премию срезали на заводе. Уже третий месяц голый оклад приносит. Приходится тянуть.
— Странно как-то у них режут.
Оля пожала плечами.
— Мой зять на том же заводе работает, в соседнем цеху. Ничего не резали. Наоборот, заказов много, переработки оплачивают.
— Ну, значит, Вовкиному цеху не повезло.
Катя не хотела развивать эту тему. У неё просто не было сил на анализ. Муж сказал — проблемы, значит проблемы. Вся финансовая нагрузка легла на неё, и она тянула эту лямку, как привыкла делать всё в своей жизни.
До дома было ехать прилично, да ещё с пересадкой. В холодном автобусе Катя привалилась виском к мокрому стеклу. Она мечтала только об одном. Забраться под горячую воду, выпить чего-нибудь крепкого и сладкого, и рухнуть в кровать. Завтра у неё был единственный законный выходной за последние две недели.
В прихожей пахло сыростью.
Катя стянула мокрые ботинки, пристроила их на резиновый коврик у порога и прошла на кухню. В квартире было тепло, но как-то неуютно.
Из ванной доносился шум воды. Вовка мылся после своей смены.
На плите стояла пустая сковорода со следами застывшего жира. В раковине громоздилась посуда. Катя устало потерла виски. Муж пришёл с работы часа три назад, но даже не попытался разогреть ужин или помыть за собой тарелки.
Она поставила чайник.
Мобильник мужа сдвинулся по кухонному столу на сантиметр от нового сообщения.
Катя машинально потянулась к аппарату, собираясь отодвинуть его от мокрого пятна на клеёнке. Экран разблокировался от легкого касания — Вовка никогда не ставил пароли, считая это глупостью.
На экране появилось новое сообщение от свекрови, Зинаиды Петровны.
«Сыночка, перевод получила. Антохе на зимнюю резину как раз хватит. Твоя не просекла?»
Катя перестала дышать. Рука зависла над столом.
«Твоя не просекла?»
Она опустилась на обычный кухонный стул. Палец сам нажал на уведомление. Открылся чат в мессенджере.
Катя вчиталась в переписку и сразу поняла, куда исчезали деньги. История переписок уходила далеко наверх.
Пятнашка. Двадцатка. Снова пятнашка. Каждый месяц, строго в день зарплаты, Вовка отправлял матери кругленькую сумму. Те самые деньги, которых им вечно не хватало до зарплаты. Те самые исчезнувшие заводские «премии».
Она пролистала чуть выше. Сообщение недельной давности.
«Мам, скинул двадцатку. Скажи Антохе, чтоб на работу устраивался, Катька уже пилит из-за экономии».
Ответ Зинаиды Петровны прилетел следом.
«Пусть пилит. Ты мужик, ты в доме решаешь. Антоша болеет, ему сейчас тяжелее. Куда он пойдёт с его спиной?»
Антоша болел исключительно воспалением лени.
Тридцатилетний детина сидел на шее у матери-пенсионерки и не планировал оттуда слезать. Работы ему попадались сплошь недостойные его талантов. То начальник самодур, то ехать на другой конец города, то в цеху сквозняки. А Вовка, значит, всё это время обеспечивал братику комфорт.
За счёт жены.
Вода в ванной стихла. Скрипнули петли. Вовка вышел на кухню, на ходу вытирая мокрые волосы полотенцем. На нём были домашние штаны и чистая футболка.
Увидел жену у стола.
— Кать? Ты чего так рано? Я думал, ты до десяти сегодня.
Он шагнул ближе.
— Ужинать будем? Я голодный как волк.
Катя не ответила. Она сидела ровно, положив руки на колени.
— Кать, ты уснула там, что ли?
— Какая резина, Вов?
Слова прозвучали сухо и чуждо даже для неё самой. Катя подняла глаза от стола.
— Чего?
Вовка замер с полотенцем в руках.
— Зимняя резина. Для Антохи.
Катя кивнула на телефон.
— Зинаида Петровна пишет. Радуется, что мальчику на колёса теперь хватит. И интересуется, не просекла ли я.
Лицо мужа вытянулось. Он сделал резкий шаг к столу и попытался сгрести мобильник.
— Отдай сюда.
— Я его не держу.
Катя отодвинулась вместе со стулом.
— Ты в моём телефоне ковыряешься? Делать нечего?
— Сообщение на экране высветилось.
Катя смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и не узнавала его.
— Мы полгода едим пустые макароны с самой дешёвой сосиской. Ты сказал, на заводе сняли надбавки.
— Так и есть!
— Оля сегодня сказала, что её зятю в соседнем цеху всё платят. Даже переработки.
Вовка отбросил полотенце на подоконник.
— Мало ли что там Олька твоя трещит. У них свой цех, у нас свой.
— Пятнадцать тысяч в прошлом месяце. Двадцать — в этом.
Катя начала загибать пальцы.
— Я коммуналку со своей зарплаты плачу. Ипотеку со своей плачу. Продукты покупаю. А ты, оказывается, брату машину спонсируешь?
— Ты не понимаешь, это же для мамки!
Вовка повысил голос. Лучшая защита — это нападение.
— Ей тяжело. Антоха без работы сидит. На одну пенсию не вытянуть.
— Он три года без работы сидит.
Катя встала. Спина снова заныла, но она выпрямилась.
— Здоровый лоб. А я дополнительные смены беру, чтобы нам долги быстрее закрыть. У меня ноги к вечеру подкашиваются. Я света белого не вижу.
— Перегибаешь.
Муж рубанул рукой воздух.
— Нормально же общались. Что ты начинаешь из-за ерунды? Ну помог матери пару раз. Родня всё-таки.
— Там переводы каждый месяц.
Катя не собиралась повышать голос. В ней словно что-то перегорело, оставив только холодный пепел.
— За моей спиной. Из нашего общего бюджета. Пока я тут считаю копейки по акции в супермаркете.
— Я свои деньги перевожу!
Вовка набычился.
— Я их заработал на заводе. Горбом своим. Имею право. Моя мать.
— А ешь ты на чьи?
Она шагнула к нему вплотную.
— За свет кто платит? Кто тебе на прошлой неделе ботинки купил? Кто стиралку чинил в прошлом месяце? Твоя мать? Или Антоша приехал и фильтр почистил?
Мужская логика работала безотказно. Свои деньги — это на святое, на родню. А женины — на унитаз, еду, коммуналку и быт. Вовка упёрся взглядом в пол, потом снова вскинулся.
— Вечно ты всё считаешь. Жалко копейки для родной матери?
— Мне жалко себя.
— Ой, страдалица!
Вовка фыркнул.
— Да если б я тебе сказал, ты б визг подняла на весь дом. Выела бы мне весь мозг чайной ложкой. Я просто нервы свои берёг. Спокойствие в семье сохранял.
— Нервы он берёг.
Катя скупо улыбнулась.
— Зато Антоха на новой резине. Чтобы по собеседованиям ездить было безопаснее, видимо.
— Не трогай Антоху! Ему сейчас поддержка нужна. Он себя ищет.
— Да нужен он мне. Пусть ищет. Только не за мой счёт.
Она развернулась и пошла в спальню. Открыла шифоньер. Достала с верхней полки большую дорожную сумку.
— Ты чего удумала?
Муж появился в дверях спальни. В его голосе прорезались нотки раздражения пополам с тревогой.
— Вещи собираю.
— Цирк не устраивай.
Он привалился плечом к косяку.
— Попсихуешь и успокоишься. Из-за денег разводиться надумала? Меркантильная. Все бабы одинаковые, только бабки на уме.
Катя молча скидывала в сумку свитера и джинсы. Спорить не было ни сил, ни желания. Слова просто закончились.
— Куда ты пойдёшь на ночь глядя? Ливень на улице.
— К Ольке. Она недавно переехала, у неё комната свободная есть.
— Да и катись!
Вовка отлип от косяка.
— Без тебя разберёмся. Сама потом прибежишь, когда коммуналку за эту хату одна не потянешь. Забыла, на ком ипотека висит?
— На мне.
Катя застегнула молнию на сумке. Звук получился резким, как выстрел.
— Вот именно. Платить тебе.
— Я и плачу. А ты тут больше не живёшь. Завтра приду с братом и дядей Мишей, вещи твои собирать.
Она перехватила ручки сумки поудобнее.
— Квартира в ипотеку до брака оформлена на меня, Вов. Это мы просто платим её в браке. Вернее, я плачу. Со своего счёта. У меня все квитанции сохранены. А твоей зарплаты на счетах годами не видно.
Вовка приоткрыл рот, собираясь выдать очередную тираду про свои мужские права, но слова застряли где-то на полпути.
Одно дело — переводить свою зарплату маме, сидя в тепле свежего ремонта. Жрать котлеты из мяса, которое купила жена. И совсем другое — идти к этой самой маме на продавленный диван, потеснив безработного брата.
— Кать, ну ты чего...
Тон резко сменился. Напор куда-то испарился.
— Давай поговорим. Ну перегнул я палку. Согласен. Ну верну я эти деньги.
— Антохину резину продашь?
Она прошла мимо него в прихожую.
— Кать, не дури.
Но Катя уже толкнула входную дверь и шагнула на лестничную клетку.
Прошло полгода.
Никаких громких скандалов с битьём посуды больше не было. Вовка съехал на следующий же день, спешно сгрузив свои пожитки в две спортивные сумки и отбыв на маршрутке к матери, осознав, что Катин дядя Миша шутить не любит.
Быстро выяснилось, что заводской зарплаты бывшего мужа на троих взрослых людей катастрофически не хватает. Свекровь звонила пару раз, пыталась давить на жалость, потом перешла на угрозы, но быстро сдулась, наткнувшись на вежливое равнодушие.
Катя сидела в кофейне у работы. Она пила дорогой капучино с карамельным сиропом, который не позволяла себе долгие месяцы.
Телефон сдвинулся по столу на сантиметр от нового сообщения.
Новое сообщение с незнакомого номера.
«Катенька, Вовочка работу потерял. Антоша болеет. Может, поможешь по-родственному? Не чужие же люди».
Катя скупо улыбнулась. Отправила номер в черный список. Сделала большой глоток горячего кофе и посмотрела в окно.
Там ярко светило весеннее солнце, и никаких туч на горизонте не предвиделось.
