Рукопись. Глава 57
После прыжка в пропасть я помнил слишком много и потому вряд ли был способен расставить приоритеты этой массы данных. Не то чтобы я что-то упустил, но значимость событий разворачивалась в разных ракурсах и аспектах, не позволяя выстроить непрерывное описание ситуаций, произошедших единомоментно и разноуровнево. Одно лишь событие, но приходится осмысливать его оставшуюся половину жизни…
… «я увидел, как дон Хуан Матус, Нагваль, уводит за собой пятнадцать других видящих, своих компаньонов, своих подопечных, своих друзей, и они исчезают в дымке с северной стороны горы. Я видел, как каждый из них превращается в светящуюся сферу и они все вместе возносятся над горой и плывут над ней, подобно призрачным огням. Как и предсказывал дон Хуан, они сделали круг над горой, в последний раз обхватив эту удивительную землю доступным лишь им взглядом. Затем они исчезли.
Я знал, что мне следует делать. Мое время кончилось. Со всех ног я бросился к обрыву и прыгнул в пропасть. На мгновение мое лицо обдало ветром, после чего милосердная тьма поглотила меня, подобно величавой подземной реке» КК, кн. 10.
Я спал на спине. В своей кровати. В Лос-Анджелесе. В доме, который считал своим, в теле, которое считал собой, во времени, которое текло ровно, как вода из крана.
Вдруг я понял, что кто-то лежит рядом. Не женщина. Не собака. Не вор, который прокрался через окно. Кто-то, кто был там всегда, но я его не замечал, как не замечают собственное дыхание.
И этот кто-то начал перебираться через меня.
Я чувствовал это физически. Руки, которых не было. Вес, которого не могло быть. Движение, которое не оставляло следа на простыне, но оставляло след на мне.
Я знал, что сплю. И знал, что это не сон.
Любопытство было сильнее страха. Я не открывал глаза. Я не двигался. Я просто лежал и смотрел внутрь себя, пока существо перетекало через моё тело, как вода через порог.
И вдруг — без перехода, без шума, без вспышки — я оказался лицом к лицу с ним.
Вокруг была пустота. Абсолютная. Не чёрная, не белая, не серая. Просто — отсутствие чего-либо, кроме нас.
Существо выглядело как лебедь.
Стеклянный. Фосфоресцирующий. Моего роста — или чуть выше. Длинная шея. Приплюснутая голова. Никакого лица, никаких глаз.
Но я понимал, что вижу его как энергию. И форма не имела значения. Имело значение то, что его энергия была чистой, яркой, ровной. Она словно имела два цвета одновременно: ослепительно-белый и янтарно-оранжевый.
Всё это длилось секунды, но когда пишешь словами — секунды растягиваются в вечность, и ты уже не знаешь, что было на самом деле, а что ты додумал задним числом.
«Я — это ты», — сказало оно.
Без голоса. Без слов. Просто — знание, которое возникло во мне, как будто всегда там было, но я отказывался его слышать.
И тут же оно обняло меня. И закружило. В этой пустоте, где не было ни верха, ни низа, ни пола, ни потолка, мы кружились, как две половинки одного целого, которые наконец-то узнали друг друга.
Оно говорило о том, как радо встрече. О том, что вместе мы сможем сделать очень много. Оно раскрывало какие-то перспективы могущества — но я не запомнил.
Наученный горьким опытом общения с неорганическими существами, я уже знал: если тебе обещают силу и власть — ты уже продался. Не в тот момент, когда соглашаешься. А в тот момент, когда начинаешь слушать.
Меня терзала подозрительность. Недоверие. Ощущение, что это — ловушка.
С моей точки зрения, оно было наглым. Не слишком добрым. Слишком бесцеремонным.
Оно не спрашивало разрешения. Оно просто взяло.
И когда оно замолчало, вопросительно глядя на меня — насколько может глядеть существо без глаз — я понял, что от меня ждут ответа.
— Нет, — сказал я. Не вслух. Но оно услышало.
Мой отказ не был вежливым. Он был резким, как удар. Как захлопнутая дверь. Как «я не пойду с тобой, даже если ты — это я».
Существо не обиделось. У него не было лица, чтобы выражать обиду. Но я почувствовал: оно рассматривает меня теперь как идиота. Которому предложили миллион долларов — а он отказался, потому что «неудобно».
Оно не торговалось. Не уговаривало. Просто отдалилось — ровно на четыре метра.
В пустоте образовался светлый проём. Лебедь шагнул туда.
И на пару секунд, обернувшись, превратился… …в меня.
Я узнал себя. Не по лицу — лица там не было. По чему-то, что глубже лица. По той самой сути, которую обычно не видишь, потому что она — это ты.
И в ту же секунду я открыл глаза.
Я лежал в своей кровати. В Лос-Анджелесе. В теле, которое было мне знакомо, но уже не казалось «моим» в прежнем смысле.
Рядом никого не было.
Но я знал: кто-то здесь был. И что этот кто-то — тоже я.
Впоследствии я интерпретировал это как тайну жизни. В точке пересечения разум и тело пребывают одни, как бы впервые топчут глубокий снег судьбы. Потом, после точки пересечения, они как бы идут по уже проторенной дороге.
Тело настолько связано с дублем, что ошибки нет. Дубль — продукт интеграции души и тела, их дитя, а проще говоря – Дубль и есть ТЕЛО, как средоточие потока времени, идущего нам навстречу.
Тогда, в тот миг, я ещё не знал этого. А просто стоял в пустоте и смотрел на лебедя, который был мной.
Я сел на кровати. Тело слушалось. Но — как будто издалека. Как будто я дёргал за верёвки, а кукла двигалась сама. Я посмотрел на свои руки. Я знал эти руки. Они были моими. Но они не были «мной». Я вдруг понял: тело уже ушло. Не умерло. Ушло в свою сторону. В обратное время. К своей молодости. К своему рождению. А мне оставило эти руки. Как память. Как зарубку на дереве. Как «здесь был я, но меня уже нет». Я встал. Пошёл на кухню. Автоматически налил воды и замер, осознав, что тело больше не пьёт. Оно даже не здесь. Оно — там. А я — здесь. Может быть теперь я – тело? Я почувствовал, что это — первый день моей второй половины жизни.
Много лет я осмысливал это событие.
Понял, что это не было «контактом с неорганическим существом», не было «посещением иного мира».
Это была встреча с телом.
Не с мясом. Не с плотью. А с тем, что идёт навстречу из будущего. С обратным временем. С той половиной меня, которая живёт не «от рождения к смерти», а «от смерти к рождению».
Мы встретились посередине. В точке, где прямой и обратный потоки пересекаются. Где-то в районе середины жизни.
И оно предложило мне слиться.
Я отказался.
Потому что слиться — значит перестать расти. Потому что стать одним целым — значит потерять выбор. Потому что я не хочу быть «могучим» — я хочу быть самим собой. Даже если «сам собой» — это одинокий наблюдатель, который идёт в свою сторону, пока тело идёт в свою.
С тех пор прошли десятки лет.
Я не жалею о своем выборе, но выбор был и я никогда не узнаю остальных его вариантов, ибо наша судьба – линейна.
Лебедь не возвращался. Но я чувствую его иногда. Ветер. Стеклянный блеск на воде. Два цвета одновременно.
Ослепительно-белый. И янтарно-оранжевый.
Это событие абсолютно связано с прыжком в пропасть в Мексике не по смыслу, а по своей модальности, по настроению безличности неизвестного.
Я вспомнил прыжок.
Не как воспоминание — как отпечаток на костях. Я стоял на краю. Внизу — темнота, которая не была темнотой. Она была отсутствием всего, что я знал. Не смерть. Не пустота. Что-то, для чего у меня не было названия, потому что у моего языка не было слов для вещей, которые находятся за пределами жизни.
Дон Хуан будто стоял рядом. Он не говорил «прыгай». Он не говорил «не прыгай». Он просто смотрел. И в его взгляде не было ни надежды, ни страха, ни ожидания. Только тишина. Такая же глубокая, как пропасть внизу.
Я понял тогда: он не может решить за меня. Никто не может. Не потому, что у него нет силы. А потому, что выбор — это единственное, что по-настоящему принадлежит мне. Даже если мой выбор — прыгнуть в никуда.
Зачем?
Дон Хуан говорил, что мир мага — это мир непрекращающихся колебаний. Что нельзя принять описание как данность, потому что описание — это стены. А я всю жизнь искал дверь.
Он говорил, что точка сборки может сдвинуться только тогда, когда тональ перестанет цепляться за объяснения. Когда страх смерти перестанет быть тормозом, а станет просто ещё одним критерием среди миллионов, и не самым важным.
Он говорил, что воин прыгает в пропасть не чтобы умереть. И не чтобы выжить. А чтобы узнать: есть ли там, за краем, что-то, что не нуждается в объяснениях. Что-то, что просто есть.
Я не верил ему. Я верил, что прыжок — это метафора. Что дон Хуан говорит иносказательно, как все учителя. Что настоящая пропасть — внутри, а прыжок — это решение изменить жизнь.
Я ошибался.
Пропасть была настоящей. Край — настоящим. Ветер в лицо — настоящим. Я стоял на скале в Мексике, смотрел вниз и знал: если я прыгну, меня может не стать. Не в переносном смысле. Буквально.
И я прыгнул.
Потому что дон Хуан однажды сказал: «Единственный способ узнать, кто ты — это потерять всё, чем ты не являешься». Я не знал, чем я не являюсь. Я знал только, что моё имя — Карлос. Моя работа — антрополог. Моя жизнь — записи в блокноте. Моя смерть — то, что случится когда-нибудь потом, не сейчас.
В пропасти всё это перестало иметь значение.
Я не помню падения. Я помню только момент, когда понял: я уже не лечу вниз. Я парю. В темноте, которая не была темнотой. И вокруг нет ничего — ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Только я. И тишина.
И вдруг — дом. Кровать. Лос-Анджелес. Как будто кто-то щёлкнул пальцами, и меня перенесли. Не через воздух. Через само решение «быть там, а не здесь». И это решение было не моим.
Но я не спрашивал, чьим.
Потому что дон Хуан учил: воин не спрашивает «как». Воин спрашивает «зачем». А «зачем» в прыжке было простым: чтобы увидеть, что останется, когда исчезнет всё.
Остался я. Не Карлос. Не антрополог. Не тот, кто пишет заметки. А кто-то другой. Кто-то, кто мог смотреть на свои руки и не узнавать их. Кто-то, кто мог сидеть в ресторане Шипа в три часа ночи и понимать, что крик сумасшедшего — это единственно адекватная реакция на встречу с тем, кто вернулся из небытия.
Почему прыжок неважен?
Потому что важно не то, прыгнул ты или нет. Важно то, что после прыжка ты уже не тот, кто выбирал. Ты стал тем, кто выбрал. Разница между этими двумя — вся жизнь воина.
Я понял это только сейчас. Сидя у стойки. С остывшим бифштексом. С сумасшедшим, который убежал, потому что увидел во мне то, что я сам боялся увидеть: себя. Настоящего. Без описания. Без имени. Без надежды, что кто-то объяснит, что происходит.
Прыжок был. Он закончился. Теперь — только тишина. И я. И коридор, которого раньше не было.
Спустя годы я понял, что прыжок в пропасть осуществляется вовсе не тем, что мы называем физическим телом, прыгает дубль, тело обратного времени, а затем он перетягивает массу тела в некое место этого или другого мира. Это похоже на деревенское обучение плавать – тебя просто бросают в воду.
Этот прыжок был приглашением дубля к встрече, и он был не столь нужен сам по себе, потому что встреча происходит в любом случае. Дон Хуан хотел инициировать встречу с телом для учеников в одно и то же время, чтобы подровнять время ухода в третье внимание. Я хорошо помнил его объяснения в моем повышенном осознании:
«Дон Хуан сказал, что его бенефактор со своей партией, несмотря на ощущение своей неадекватности или, может быть, по причине такого ощущения, нашли свою свободу. Они вошли в третье внимание, хотя и не группой, а один за другим. Тот факт, что они нашли проход, был конечным подтверждением истины, содержащейся в правиле. Последним покидал мир осознания повседневной жизни бенефактор. Действуя в соответствии с правилом, он взял с собой женщину-нагваль дона Хуана». КК, кн. 6.
Встреча происходит в любом случае, хотя может быть событием маскирующимся под обыденное, но близкое к смерти. Тело просто не может пробиться сквозь защиту первого внимания.
Меня всегда беспокоило, что ни в одной культуре даже не упоминается прыжок в пропасть как необходимость Пути Знания. Дон Хуан говорил мне: «систематические взаимодействия, через которые воин проходит в состоянии повышенного осознания, являются лишь средством заставить другое «я» раскрыть себя в воспоминаниях. Этот акт воспоминания, хотя он кажется относящимся только к воинам, в действительности касается каждого человеческого существа. Каждый из нас может идти прямо в память нашего светящегося тела, достигая неимоверных результатов» КК, кн. 6.
И - насколько это возможно - я теперь уверен: так или иначе - точка пересечения прямого и обратного времени для любого человека существует как энергетический факт. А потом вы расходитесь, но это момент выбора и там есть варианты: дальше пройти навстречу друг другу без всяческой интеграции – обычная жизнь; дойдя до середины, вдвоем пойти в сторону разума – так сделали арендатор, маги древности, нынешние белые маги. Также можно дойдя до середины, вдвоем пойти в сторону тела – это выбор дьяблеро, «черных магов», маги древности. Но есть весьма скрытый выбор, поскольку он похож на первый: продолжить идти навстречу, но проинтегрировавшись в третью точку, ЦСС, Двойника – жизнь человека Знания. Разница лишь в интеграции прямого и обратного тока линии времени, а две они дают площадь времени – как двумерное время. Я понял, о чем так невнятно воины дона Хуана говорили про пересечение параллельных линий.
Встреча ради прощания происходит в любом случае. Это ощущается, как будто ты полжизни жил под присмотром тела, а потом вы расходитесь во времени. Всю вторую половину жизни - ты будто один и только видишь следы прошлого для тела в своем будущем. Это как жить с человеком, а потом он умирает, и ты везде натыкаешься на то, что он делал.
Хочется думать, что это все же фигура речи, но нет - это буквально. Вроде как должно быть все время сопровождение - но вот нет. Этот факт объясняет, что такое кризис среднего возраста. Но это необъяснимо, потому что никто не знает, как именно и в каких терминах нашего разумения воспринимается обратное время.
Хотя партия дона Хуана ушла одновременно, все же меня терзают рациональные сомнения, поскольку эта встреча, насколько я мог интуитивно видеть, происходит ровно посредине жизни и результат нельзя подделать, ведь все мы родились в разное время.
Дон Хуан не без основания предполагал, что прыжок в пропасть выравнивает нарушения Правила при сборке группы, а они – почти неизбежны. Правило соблюденное без ошибок гарантирует, что все воины партии одновременно приходят к моменту ухода, потому что он предопределен заранее, в будущем. Меня терзают сомнения оттого, что сам я едва ли приложил усилия, чтобы собрать свою группу. Это могло привести к ошибкам выбора.
Приходится надеяться, что безупречности нагваля хватило не только на свою группу. Своим уходом партия дона Хуана как бы подожгла нас изнутри, позволив сделать это, то есть это был вовсе не произвольный прыжок к смерти, где каждый просто погиб бы.
«Затем дон Хуан сказал, что этим днем, в сумерках, они уйдут, и единственное, что им осталось сделать для меня, так это создать расщелину – разрыв в потоке моего времени. Они собирались заставить меня прыгнуть в бездну для того, чтобы прервать эманации Орла, из-за которых у меня есть ощущение, что я цельный и непрерывный.
Прыжок должен быть сделан, когда я буду находиться в состоянии нормального осознания.
Идея состояла в том, что мое второе внимание возьмет верх.Вместо того, чтобы умереть на дне бездны, я полностью войду в свое другое «я». Дон Хуан сказал, что через некоторое время я выйду из своего другого «я», после того, как моя энергия будет израсходована. Но выйду я не на той же вершине, с которой мне придется прыгнуть. Он предсказал, что я появлюсь на своем излюбленном месте, где бы оно ни было. Это и будет разрывом в континууме моего времени.
Затем он полностью изъял меня из моего левостороннего осознания, и я забыл свою боль, свою цель и свою задачу.
В сумерках того же вечера Паблито, Нестор и я прыгнули в пропасть. Удар Нагваля был столь точным и столь милосердным, что ничто из событий их прощания не проникло сквозь границы другого события, когда мы остались живы после прыжка в верную смерть. Каким бы поразительным ни было это событие, оно бледнело по сравнению с тем, что происходило в другой сфере.
Дон Хуан заставил меня прыгнуть как раз в тот момент, когда он и его воины воспламенили свое осознание. Меня посетило подобное сну видение ряда людей, смотрящих на меня. Впоследствии я благоразумно решил, что это одно из длинной серии видений или галлюцинаций, прошедших передо мной во время прыжка. Такова была жалкая интерпретация моего правостороннего осознания, подавленного чудовищностью этого события. На своей левой стороне, однако, я понял, что вошел в свое другое «я», и это вхождение не имело никакого отношения к моей рациональности. Воины партии дона Хуана удержали меня на бесконечный момент, прежде чем исчезнуть во всеобщем свете, прежде чем Орел пропустил их. Я знал, что они находятся в сфере эманаций Орла, которой я достичь не мог. Они ждали дона Хуана и дона Хенаро. Я видел, как дон Хуан занял свое место впереди, а затем все превратилось в кавалькаду ослепительных огней в небе. Что-то подобное ветру, казалось, заставило ряд огней сокращаться и сжиматься. В одном месте, где находился дон Хуан, появилось ослепительное сияние. Я подумал об оперенном змее из толтекской легенды – о Кецалькоатле, змее с изумрудными перьями. А затем огни исчезли.» КК, кн. 6
— Ты уверен, что это был не сон?
— Я уверен, что сплю и сейчас.
— Тогда какой в этом смысл?
— Смысл в том, что когда проснусь — я узнаю тебя. И может быть, не откажусь. Но это будет мой выбор. А не твой.
— Ты говоришь со мной, как с лебедем.
— А ты разве не лебедь?
— Я — это ты.
— Знаю. Потому и говорю.
— Тогда молчи.
— Молчу.
— И что теперь?
— Теперь — костёр. Кружка с талым снегом. И шутка про разницу между дураком и мудрецом.
— Какая шутка?
— Дурак думает, что лебедь — это птица. Мудрец знает, что лебедь — это он. Но молчит.
— А ты кто?
— Я тот, кто написал эту главу. И не уверен, что она была. И не уверен, что её не было. И это — единственная уверенность, которая у меня осталась.
— Этого достаточно.
— Достаточно для чего?
— Чтобы не проснуться.
— Или чтобы наконец проснуться.
— Одно и то же.
— Одно и то же.
Тишина. Костер трещит. Вода в кружке закипает. Где-то за горизонтом — лебедь. Или не лебедь. Или я.
