Можайское шоссе в этот вечер казалось бесконечным. Алиса стояла перед подъездом девятиэтажного дома, прижимая к себе картонный тубус с подарком — акварельным портретом семьи Волконских, который она писала две недели. Дмитрий держал её за локоть, чуть подталкивая вперёд, будто знал, что ей хочется развернуться.
— Ты готова?
— Не знаю. Каждый раз, когда мы приезжаем сюда, мне кажется, что я сдаю экзамен, которого не существует.
— Они просто привыкают к тебе. Это нормально. Дай им время.
Алиса кивнула. Она хотела верить. Полтора года отношений, кольцо на безымянном пальце, дата свадьбы — всё это должно было что-то значить. Она прижалась щекой к его плечу на секунду и шагнула к домофону.
Лифт поднял их на седьмой этаж. Дмитрий нажал кнопку звонка, но дверь была приоткрыта, и из квартиры отчётливо доносились голоса. Алиса замерла, не успев переступить порог.
— ...ну а что ты хочешь от курицы, — голос Галины Сергеевны был отчётливым, звонким, с ленивой интонацией человека, привыкшего говорить то, что думает. — Она же из этих. Из инженерских. У них там что ни поколение — так чертежи и авоськи.
Второй голос принадлежал Наталье, сестре Дмитрия.
— Галина Сергеевна, вы же видели её родителей на том дне рождения. Отец в костюме из восемьдесят восьмого года. Буквально.
— А мать? С этим своим салатом оливье в пластиковом контейнере? Я думала, она на поминки собралась.
Низкий мужской голос — Борис Николаевич, отец Дмитрия — добавил коротко:
— Порода видна сразу. Чего тут обсуждать.
Алиса почувствовала, как тубус в руках стал вдруг ненужным и нелепым. Две недели работы. Каждый штрих — попытка показать, что она уважает этих людей. Что хочет стать частью их мира.
Дмитрий перехватил её взгляд и качнул головой.
— Не бери в голову. Они всегда так. Это не со зла.
— Не со зла? Она назвала меня курицей.
— Она и меня так называет. И Наталью. Это её манера.
— Дмитрий, она сказала «порода видна сразу». Про моих родителей.
— Алиса, пожалуйста. Один вечер. Последний перед свадьбой. Потом мы уедем к себе и будем жить, как хотим. Потерпи.
Она посмотрела на него долго, внимательно. Он улыбался. Той улыбкой, которая когда-то заставила её сердце подпрыгнуть в галерее, где они познакомились. Той самой, ради которой она прощала ему молчание, когда его семья говорила гадости.
— Хорошо. Один вечер.
Дмитрий толкнул дверь, и они вошли.
Стол был накрыт так, будто принимали дипломатическую делегацию. Фарфор с золотым ободком, три вида бокалов, льняные салфетки, сложённые веером. Галина Сергеевна встретила их в дверях гостиной, вытирая руки о передник, хотя Алиса точно знала, что готовила не она — на кухне мелькала нанятая помощница.
— Ну наконец-то! Дима, ты вечно опаздываешь. Алиса, проходи, садись. Ты бледная какая-то. Ешь мало, наверное.
— Добрый вечер, Галина Сергеевна. Спасибо за приглашение. Я привезла вам подарок.
— Что это?
— Акварельный портрет. Семейный. Я работала по фотографии, которую Дмитрий мне дал.
Галина Сергеевна приняла тубус двумя пальцами, как берут мокрый зонт, и поставила его к стене, не раскрыв.
— Потом посмотрим. Садись.
За столом уже сидели все. Борис Николаевич — во главе, разрезая мясо с хирургической точностью. Наталья — напротив, с бокалом белого вина и телефоном на коленях. Тётя Зинаида — слева, с тяжёлыми серьгами и тяжёлым взглядом. Рядом с ней — её сын Олег, который при появлении Алисы откинулся на спинку стула и окинул её фигуру таким взглядом, от которого хотелось застегнуть все пуговицы до горла.
— А ничего так, — сказал Олег негромко, но достаточно, чтобы услышали все. — Дима, ты молодец. Фигурка у невесты — загляденье. Особенно вот тут.
Он обвёл ладонью в воздухе контур, не оставляющий сомнений.
Алиса села, расправила салфетку. Дмитрий сел рядом, положив руку ей на колено. Она не сбросила его руку, хотя хотелось.
— Олег, спасибо. Я предпочитаю, чтобы меня оценивали по другим параметрам.
— Это по каким же?
— По тем, которые не видны при беглом осмотре.
Зинаида фыркнула.
— Девочка с характером. Дима, она у тебя что, феминистка?
— Нет, тётя Зина. Она художница.
— А, ну да. Я видела в телефоне эти её... как их... работы. Мазня, конечно, но симпатичная мазня. Цветочки, домики.
Алиса сжала вилку чуть крепче, чем следовало.
— Зинаида, если вам интересно, последняя серия — это городские пейзажи в технике пленэрной живописи. Традиция, восходящая к барбизонской школе. Коро, Добиньи, Руссо. Это не «домики». Это световоздушная среда.
За столом на мгновение стало тихо. Зинаида моргнула.
— Ну, я же говорю. Домики.
Борис Николаевич отложил нож и повернулся к Алисе.
— Алиса, расскажи-ка мне. Твой отец — он всё ещё в этом своём бюро? Чертит свои схемы?
— Отец занимается тем, что ему нравится. И у него это получается.
— Нравится — это хорошо. Но что он может дать? Квартира — однушка на Авиамоторной. Машина — «Логан» двенадцатого года. Дочь рисует картинки. Без обид, но я привык к другим масштабам.
— Масштаб — понятие относительное, Борис Николаевич.
— Абсолютное, дорогая. Абсолютное.
Галина Сергеевна подхватила:
— Алиса, а ты о детях думала? Мне нужны внуки. Минимум пятеро. Я серьёзно. Дима — единственный сын, на нём фамилия. Наталья не в счёт, она своих дел не разгребёт. Тебе придётся оставить кисточки и заняться делом.
— Живопись — это и есть моё дело.
— Живопись — это хобби. Дело — это семья. Дети. Дом. Борщ, в конце концов.
— Рембрандт писал, не бросая семью. Фрида Кало работала, привязанная к кровати после аварии. Мне кажется, одно другому не мешает.
Галина Сергеевна посмотрела на неё с выражением, которое обычно адресуют ребёнку, процитировавшему взрослую книгу, не понимая ни слова.
— Рембрандт, значит. Ну-ну.
Наталья отложила телефон и подалась вперёд с улыбкой, от которой Алисе стало неуютно.
— Алис, а можно личный вопрос? До Димы у тебя кто-нибудь был? Ну, серьёзно. Я имею в виду — мужчины. Сколько их было?
— Наталья, это не тема для застольной беседы.
— Почему? Мы же скоро станем родственниками. Я просто хочу знать, кого Дима выбрал.
— Он выбрал человека, который умеет говорить «нет» на неуместные вопросы.
Олег захохотал:
— О, огонь! Дима, она у тебя точно с характером. Только знаешь, характер — он в постели мешает. Или помогает? — Он подмигнул.
Дмитрий слабо улыбнулся и промолчал. Алиса ждала, что он вмешается. Что скажет хоть слово. Он подцепил вилкой кусок мяса и стал жевать.
— Дима, — сказала она тихо, — может, ты что-нибудь скажешь?
— А что тут говорить? Олег шутит. Наташа любопытствует. Всё нормально.
Нормально. Это слово стало набатом.
Рекомендую к чтению: 🔆— Твои вещи в коридоре, замки заменены, — написала жена. Андрей улыбнулся. Квартира всё ещё была его.
Алиса встала из-за стола под предлогом подышать воздухом. Она вышла на балкон, закрыла за собой дверь и прислонилась к перилам. Город внизу гудел ровным вечерним гулом, и этот гул был честнее, чем всё, что происходило за столом.
Окно кабинета, примыкавшего к балкону, было приоткрыто. Голоса из-за него были отчётливыми, как строчки на бумаге.
— Ну что, держится? — Борис Николаевич. Тон деловой, ровный.
— Пока держится. — Дмитрий. — Я думал, Олег её добьёт. Но она крепкая.
— Крепче, чем та, предыдущая? Как её? Марина?
— Марина сломалась на втором часу. Расплакалась и ушла. А до неё была Ксения — та вообще бросила кольцо в салат и убежала.
Наталья хихикнула:
— Я помню. Мне до сих пор стыдно за салат. Столько трудов пропало.
— Стыдно? — переспросил Борис Николаевич. — Ничего стыдного. Мы проверяем. Если девка не может выдержать один вечер с семьёй, как она выдержит жизнь? Это разумный подход.
— Отец прав, — сказал Дмитрий. — Алиса должна пройти через это. Я сам распределил сценарий. Олегу — давление на физику. Зинаиде — удар по профессии. Наталье — личные вопросы. Галина Сергеевна — тема детей и подчинения. Отец — финансовое унижение.
— И? Твой вердикт?
— Пока терпит. Но я хочу ещё одну волну. После десерта.
— Дима, а если она уйдёт?
— Не уйдёт. Она меня любит. А значит — проглотит.
Алиса стояла, вцепившись в перила балкона. Город гудел внизу, но она его больше не слышала. Полтора года. Кольцо на пальце. Ночи, когда она засыпала, прижавшись к его спине, думая, что нашла своего человека. И всё это время — сценарий. Режиссура. Кастинг.
Она посмотрела на свои руки. На кольцо с маленьким бриллиантом, которое он надел ей на набережной в октябре. Ветер трепал подол её платья. Она стояла так минуту. Может, две.
Потом выпрямилась и открыла дверь в гостиную.
Рекомендую к чтению: 🔺— Верни мои подарки, ты их недостойна, — бывший кричал в трубку. Лиза вернула. Оптом. Но…
Она вернулась за стол с лицом, от которого Дмитрий, не успевший сесть на своё место, чуть замедлил шаг. Что-то изменилось. Он это почувствовал, но не понял — что именно.
Наталья тут же подхватила:
— О, вернулась! Алис, мы тут без тебя скучали. Я хотела ещё спросить — а вот этот парень, с которым ты фотографировалась на выставке в марте, он кто? Просто друг? Или «просто друг»?
Алиса посмотрела на неё прямо, без тени той мягкости, которая была в начале вечера.
— Наталья, давай я отвечу тебе честно. Впервые за весь вечер — честно. Этот парень — коллега. Мы вместе выставлялись. Но тебя ведь это на самом деле не интересует, правда? Тебя интересует другое: почему ты третий год перебираешь мужчин, как перчатки в магазине, и ни один не задерживается дольше месяца. И ты ищешь грязь в чужих жизнях, чтобы не смотреть в свою.
Наталья открыла рот. Закрыла. Её щёки порозовели.
— Ты... да как ты...
— Тихо. Я ещё не закончила.
Алиса медленно сняла кольцо с безымянного пальца. Положила его на стол — точно на середину белоснежной скатерти, между солонкой и бокалом с водой. Бриллиант тускло мигнул в свете люстры.
Все замерли. Борис Николаевич отодвинул бокал. Галина Сергеевна приподнялась со стула. Зинаида подалась вперёд. Олег перестал жевать.
— Алиса, что ты делаешь? — Дмитрий встал.
— Сажусь. И говорю. Вы все это любите — говорить. Послушайте теперь меня.
Она повернулась к Галине Сергеевне.
— Галина Сергеевна. Вы требуете от меня пятерых внуков, но за весь вечер вы ни разу не посмотрели на Бориса Николаевича. Ни разу не обратились к нему по имени. Вы говорите о семье, но у вас её нет. У вас — протокол. Вы не любите этого человека. Вы терпите его, потому что уйти — значит потерять всё это. — Она обвела рукой стол, фарфор, квартиру. — Вы не о внуках переживаете. Вы о декорациях.
Галина Сергеевна побледнела.
— Как... ты... что ты себе позволяешь...
— Правду. Непривычно, понимаю.
Алиса повернулась к Борису Николаевичу.
— Борис Николаевич. Вы называете моего отца неудачником. Мой отец тридцать лет строит мосты. Настоящие мосты, по которым ездят люди. А вы тридцать лет строите систему, в которой каждый человек — фигура на вашей доске. Сын, дочь, племянник, жена — все ходят так, как вы скажете. Вы не семью построили. Вы построили клетку и назвали её домом. И каждый из них ненавидит вас.
— Девочка, ты заигралась.
— Нет. Я только начала играть по-настоящему. Впервые за весь вечер.
Она повернулась к Зинаиде.
— Зинаида. Вы назвали мои работы мазнёй. Одна из этих «мазней» висит в частной коллекции в Вене. Другая — в галерее на Винзаводе. Вы трижды выходили замуж, и каждый раз выбирали мужчину по толщине кошелька. Мои картины переживут все ваши браки. И четвёртый, если он случится.
Зинаида выпустила бокал из пальцев. Вино расползлось по скатерти бордовым пятном.
Алиса повернулась к Олегу.
— Олег. Ты пялился на меня весь вечер. Отпускал замечания, от которых хочется принять ванну с хлоркой. Ты пустой. Ты даже не злой — для злости нужна какая-то внутренняя сила. Ты — никто. И через десять лет будешь тем же. Никем.
Олег побагровел и уставился в тарелку.
— Ну ладно, хватит! — Дмитрий рванулся к ней, схватил за запястье. — Ты сейчас извинишься перед всеми. Немедленно. Ты не понимаешь, что делаешь.
— Отпусти руку.
— Нет. Ты сядешь и извинишься.
— Я сказала — отпусти.
Он не отпустил. Сжал крепче. И тогда Алиса сделала то, чего не делала никогда в жизни. Её свободная ладонь описала короткую дугу и впечаталась в его щёку. Звук был сухой, отчётливый. Дмитрий отшатнулся. На его лице проступил красный след её пальцев.
— Я слышала ваш разговор в кабинете, — сказала Алиса ровным, спокойным голосом, глядя только на него. — Каждое слово. Сценарий. Роли. Предыдущие «кандидатки», которые не прошли кастинг. Марина, которая расплакалась. Ксения, которая убежала. Ты устраивал это всем. Ты расставлял свою семью, как кукол, и смотрел, как они ломают живых женщин.
Дмитрий открыл рот, но не нашёл слов. Борис Николаевич медленно встал. Галина Сергеевна прижала ладонь к губам.
— Ты знаешь, что самое страшное? — продолжила Алиса. — Не то, что они говорили. Они — инструменты. Самое страшное — что ты сидел рядом со мной, клал руку на моё колено и говорил «потерпи». Ты знал, что происходит. Ты это придумал.
— Алиса, я проверял...
— Ты не проверял. Ты наслаждался. Есть разница. Ты моральный садист.
Она взяла тубус, который так и стоял у стены нераскрытый. Взяла свою сумку. Посмотрела на стол — на кольцо, которое лежало между бокалами, как выпавший молочный зуб.
— Портрет я заберу. Вы его не заслужили.
— Ты пожа... — начал Борис Николаевич.
— Нет. Не продолжайте. Это предложение вы уже произносили Марине и Ксении. Придумайте что-нибудь новое. Мозги есть?
Она развернулась и пошла к двери. Её каблуки стучали по паркету чётко, ритмично, как метроном. Никто не двинулся с места.
В прихожей она надела туфли, накинула пальто. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка. Это было хуже для них, чем грохот. Тишина ушедшего человека, который не вернётся.
Рекомендую к чтению: 🔺— Твоя мать умрёт в доме престарелых, и точка, — жена кричала. Сын молчал. Свекровь за стеной слышала всё.
Скамейка у подъезда была холодной. Алиса села, поставила тубус рядом и положила сумку на колени. Фонарь над головой гудел, и этот ровный электрический гул казался ей самым честным звуком за весь вечер.
Она достала телефон. Пальцы нашли номер отца. Гудок. Второй.
— Алис? Ты же сегодня на ужине у Волконских? Всё хорошо?
— Пап. Свадьбы не будет.
Пауза. Короткая, но ёмкая.
— Что случилось?
— Они устроили мне проверку. Весь вечер. Унижения, вопросы, оскорбления — всё по сценарию. Дмитрий сам это организовал. Распределил роли. Кто что говорит. Кто когда давит. До меня были другие девушки. Они не выдерживали.
— А ты?
— А я выдержала. И ушла. Не потому что сломалась. Потому что поняла.
— Что поняла?
— Что человек, который проверяет любовь страхом и болью, — не умеет любить. Он умеет только контролировать.
Снова пауза. Потом голос отца — тёплый, негромкий, с той особой хрипотцой, которая появлялась, когда он волновался.
— Алиска. Ты самая смелая девчонка, которую я знаю.
— Пап, он назвал вас неудачниками. Тебя и маму. При всех.
— Пусть. Мы с твоей матерью тридцать лет вместе. Без сценариев и кастингов. Если это неудача — я согласен быть неудачником до конца жизни.
Алиса улыбнулась.
— Пап, я счастлива.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Именно сейчас. Звучит странно, да?
— Ничего странного, дочь. Когда снимаешь чужую маску — дышать легче.
Она положила трубку. Посидела ещё минуту, глядя на тубус с портретом, который никогда не повесят в той квартире. Потом вызвала такси.
Машина приехала через четыре минуты. Алиса села на заднее сиденье, назвала адрес мастерской и откинулась на спинку. Город проплывал мимо — огни, витрины, силуэты людей.
В мастерской было тихо. Она включила свет, повесила пальто на гвоздь у двери и подошла к мольберту. На нём чистый загрунтованный холст, который она подготовила на прошлой неделе для нового пейзажа.
Алиса взяла мастихин. Открыла тюбик кадмия красного. Подержала холст взглядом — пустой, белый, ждущий. Как первая страница, как утро после долгой болезни.
Она начала писать.
Не пейзаж. Не портрет. Что-то новое — резкое, яркое, с острыми линиями и широкими мазками. Красное и чёрное на белом. Злость и свобода, замешанные на одной палитре.
Телефон на столе мигнул. Сообщение от Дмитрия: «Вернись. Поговорим нормально». Она прочитала, поставила телефон на беззвучный режим и положила его в ящик стола. Вернулась к холсту. Провела длинную, уверенную линию по диагонали — от угла до угла. Красная. Как та пощёчина. Как та правда, которую она произнесла вслух.
Завтра будет новый день. Без Волконских, без фарфора с золотым ободком, без кольца с маленьким бриллиантом. Без человека, который путал любовь с экспериментом.
Алиса работала до рассвета. Когда первый серый свет коснулся окон мастерской, она отступила от мольберта и посмотрела на то, что получилось. Картина была грубой, незаконченной, нервной — и абсолютно живой.
Она улыбнулась ей, как улыбаются старому другу после долгой разлуки.
Потом села на пол, привалилась спиной к стене, закрыла глаза. И заснула — спокойно, глубоко, без единого сна о Можайском шоссе.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Наша подборка самых увлекательных рассказов.
Рекомендую к чтению: 🔺— Хочу как прежде, понял, что зря ушел. Скучаю. Когда могу вернуться? — наивно спросил тот, кто бросил её с детьми
Рекомендую к чтению: ✔️— Я твоя мать, я решаю, где тебе жить и с кем, — заявила она. Дочь положила ключи на стол