Глава 20. Лекция по древней истории для сокамерника-троцкиста
Эпиграф: «В каждой камере есть свой историк. Вопрос только в том, успеет ли он рассказать свою историю до рассвета». — Из тюремного фольклора, 1920-е гг.
Ночь на Лубянке не походила на ночь где-либо ещё. Здесь темнота была плотной, как кисель, и давила на глаза. Воздух пах сыростью, махоркой и чужим страхом. Ямщиков лежал на нарах, закрыв глаза, но не спал. Рядом сопел Петя — комсомолец, измотанный переживаниями, провалился в тяжёлую дремоту.
Андрей считал минуты. Примерно через час после ухода Шалико в соседней камере зашевелились. Сначала кашель — сухой, надрывный, потом шаги, потом голос — негромкий, интеллигентный, с лёгкой картавостью.
— Эй, сосед, — позвали из-за стены. — Вы не спите?
— Нет, — ответил Ямщиков.
— Давно у нас не было новых. Чекист? Студент? Или просто так, по пьянке?
— Агент уголовного розыска. По ложному обвинению.
Сосед усмехнулся.
— Ложному? Здесь все по ложному. Я, например, троцкист. Сижу вторую неделю. Сказали — будут судить, но пока только допрашивают. Допрашивают и кормят баландой. Баланда, знаете, ужасная. Даже в сравнении с фронтовой.
— Вы были на фронте? — спросил Ямщиков, чтобы поддержать разговор.
— В германскую. Потом в гражданскую — у Троцкого. Не по убеждению, а по должности. Я военный историк, знаете ли. Составлял карты боёв. Потом мой покровитель попал в опалу, и я — сюда.
— А вы кого считаете лучшим полководцем древности?
Сосед оживился.
— О, вы историк? А я сразу понял по голосу. Не агент вы, батенька, а бывший студент. Выгнали? Или сами ушли?
— Выгнали за буржуазное увлечение геральдикой.
— Геральдика! — Сосед расхохотался. — Гербы, львы, орлы. А знаете, почему большевики не любят геральдику? Потому что она напоминает о стабильности. А им нужен вечный хаос. Хаос, знаете ли, легче контролировать, чем порядок. Но вы не отвечаете на вопрос. Кто, по-вашему, лучший полководец древности?
— Александр Македонский, — не задумываясь, сказал Ямщиков.
— Банально, — скептически заметил сосед. — Александр был талантлив, но ему везло. А вот Ганнибал — другое дело. Ганнибал сделал всё возможное, но ему не везло. Как нам с вами. Я, знаете, люблю историю не побед, а поражений. В них больше правды.
— А правда, по-вашему, всегда горька?
— Правда, молодой человек, всегда неудобна. Поэтому её прячут в подземелья, в сейфы, в запасники. Вы, кажется, искали библиотеку Грозного?
Ямщиков насторожился.
— Откуда вы знаете?
— Слухами земля полнится, — усмехнулся сосед. — Здесь, в Лубянке, новости распространяются быстрее, чем на свободе. Профессор Ключарёв, письма, контрабанда, чекист-мародёр Громов. Я знаю даже, что вы нашли контрабандные документы и спрятали копии у своего начальника.
— Откуда?! — Ямщиков привстал на нарах.
— Тише, тише, — сосед понизил голос. — У меня есть свои люди в охране. Не все чекисты — звери. Некоторые — бывшие интеллигенты, как мы. Они передают информацию за папиросы. Так вот, ваши копии в безопасности. Сверчков их не нашёл, но Громов и не искал. У него сейчас другая забота — заметать следы. Шалико его подставил, вы же знаете.
— Шалико сказал, что работает на замнаркома.
— Работает, — подтвердил сосед. — Но замнарком — фигура тёмная. Может, завтра он сам окажется врагом народа. Тогда и Шалико, и вы, и я — все полетим в один котёл. Такова наша жизнь: сегодня ты прав, завтра — враг. Я бы посоветовал вам не ждать милости от начальства, а действовать самим.
— Как? Я в камере.
— А вы подумайте. Камеры старые, замки ржавые. Если бы у вас была, скажем, отмычка...
— Отмычку отобрали при обыске.
— А я вам дам, — неожиданно сказал сосед. — У меня есть одна, заныкана в щели. Передам через окошко для передач. Только не сразу, а когда кормить придут. Сделаете вид, что берёте баланду, а сами — цап отмычку. И — на волю.
— А вы? — спросил Ямщиков.
— А я останусь. Мне бежать некуда. Я троцкист, меня везде узнают. А вы — агент, у вас есть шанс. Вытащите своего напарника — и валите. А там — к Сверчкову, копии, и пусть Громов объясняется.
— Зачем вы мне помогаете?
— За тем, что в наше время помогать надо не за «зачем», а за «почему». Почему? Потому что вы — ироничный человек, а ирония, знаете ли, острее любого оружия. Я ценю в людях чувство юмора. Тем более в такой дыре, как эта.
...
Через час, когда принесли баланду — серую, мутную, с плавающими кусками чего-то неопределённого — Ямщиков через маленькое окошко в двери принял миску и вместе с ней — маленькую металлическую пластинку. Отмычка. Самодельная, но на вид рабочая.
Петя проснулся, увидел пластинку и округлил глаза.
— Тс-с, — прошептал Андрей, пряча инструмент в карман. — Не сейчас. Днём. Когда конвоиры сменятся.
Они дождались полудня. Шум в коридоре стих — развод караула, пересменок. Ямщиков подошёл к двери, вставил отмычку в замочную скважину, пошарил. Замок щёлкнул на удивление легко — видимо, старый, ещё царский, не меняли со времён охранки.
— Выходим, — скомандовал он. — Петя, за мной.
Они выскользнули в коридор. Пусто. Налево — лестница наверх, направо — во внутренний двор. Андрей выбрал лестницу. Бесшумно, на цыпочках, поднялись на первый этаж. Там их никто не ждал — конвоиры курили на улице, отвернувшись.
— В окно, — прошептал Ямщиков, показывая на приоткрытую форточку в туалете.
Они вылезли на карниз, спрыгнули в сугроб (хотя был уже апрель, снег ещё лежал в тени) и побежали вдоль стены, к забору. Перелезли через забор, упали в грязь — и оказались на улице. На свободе.
— Живы, — выдохнул Петя.
— Пока да, — ответил Андрей, отряхиваясь. — Теперь — бегом в отделение. К Сверчкову. Пока Громов не очухался.
Они поймали извозчика — того самого Антипа Степановича, который их уже возил. Старик узнал, не стал задавать вопросов, только прищёлкнул языком:
— Опять вы, агенты, в историю вляпались? Ну, держитесь.
И погнал лошадь по Садовому кольцу, к Покровке. Ветер свистел в ушах. Москва мелькала заборами, вывесками, трамваями. Обычная жизнь, которая и не подозревала, что два беглеца из Лубянки мчатся спасать свою честь и правду.
Впереди был Сверчков. И разговор, от которого зависело всё.
Конец двадцатой главы.