Илья Муромцев на стриме
Три года Илья Муромцев не выходил из квартиры.
Это не была агорафобия в клиническом смысле. Это была агорафобия в смысле бытовом: за порогом находился мир без кнопок «рестарт», без сохранений, без глитчей. Там пахло сыростью и чужими собаками. Там нужно было здороваться с соседкой из сорок пятой, которая всегда хотела поговорить про тарифы на электричество. Там мусорное ведро стояло на лестничной клетке, и каждый раз, когда Илья перешагивал через него, он чувствовал себя человеком, который не решается нырнуть в холодную воду.
Поэтому он не выходил.
Вместо этого он стримил. Ник LelMourom, триста подписчиков (из них двести ботов), средний онлайн — пять человек, если не считать маму, которая смотрела из кухни через приоткрытую дверь. Илья играл в хорроры, потому что в хоррорах можно было кричать по-настоящему. В реальной жизни кричать было не на что. Реальная жизнь сама была хоррором, но без саундтрека.
Тридцатое декабря выдалось особенно мерзким. Илья проиграл важный стрим — прохождение одной модной инди-страшилки, на которую он возлагал надежды. Рекламный интеграл сорвался. Подписчики уходили. Чат писал: «слабоумие», «айтишник высрался», «LelMourom умер». Последнее сообщение показалось Илье пророческим.
Мама заглянула в комнату. Она была в халате, под которым угадывалась форма медсестры — она только что вернулась из ночной смены, но в глазах ещё держалась та дежурная бодрость, которая хуже любой усталости.
— Илюш, — сказала она. — Помоги ёлку поставить.
— Мам, я стрим веду.
— Там три человека смотрит.
— Четыре. Ты забыла про себя.
Мама помолчала. Потом улыбнулась уголками губ и ушла. Ёлку она поставила сама. Илья слышал, как она чертыхалась с проводами гирлянды, как искала третью ногу в пластиковом ведре. Он сделал звук на наушниках громче.
Пакет с мусором стоял у входной двери третьи сутки. Илья перешагивал через него как через змею. Змея не кусалась. Змея просто ждала.
В полночь тридцать первого декабря в дверь постучали.
Не соседи. Не курьер. Постучали так, как стучат в старых фильмах, когда приходит смерть или почтальон с похоронкой. Три удара. Пауза. Ещё три.
Мама открыла дверь.
На пороге стоял Тихон Калика. Сосед с третьего этажа. Бомж-демент, которого в доме прозвали Каликой, потому что он ходил по подъездам и пел. Не просил милостыню. Пел. Былины, в основном. Про Добрыню, про Алёшу, про Илью Муромца, который тридцать лет сиднем сидел. В некоторые вечера это было невыносимо смешно. В некоторые — до слёз.
Сейчас Калика не пел. Он держал в руке порванный чек из «Кредитрадо» и смотрел на маму мутными глазами.
— Должник здесь? — спросил он.
— Тихон, ты бы шёл спать, — мягко сказала мама.
— Коллектор я, — ответил Калика. — Бумага есть. Долг.
Мама вздохнула и позвала Илью. Тот вышел в коридор, натягивая халат поверх треников. Он не видел Калику три года. Тот похудел. Или не похудел. Илья плохо помнил, как тот выглядел до.
Калика посмотрел на него и вдруг улыбнулся — беззубо, по-детски, страшно.
— А, должник, — сказал он. — Ты должен десять тысяч добрых дел. Одно доброе дело — один лайк.
— Что? — переспросил Илья.
— Десять тысяч. Срок — новогодняя ночь. Не успеешь — останешься лежать на этом диване навсегда.
— Это бред, — сказал Илья. — Ты болен, Тихон. Мам, вызывай скорую.
— А твой стрим — не бред? — спросил Калика. Глаза его стали вдруг осмысленными, как будто где-то глубоко внутри тумана зажглась лампочка. — Разница только в том, что я не выключаюсь. Ты должен десять тысяч добрых дел. Начинаем сейчас. Ничего не будет. Ты просто сгниёшь. И никто не заметит. Как я.
Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, напевая под нос: «Из того ли то из города из Мурома...»
Мама закрыла дверь.
— Он каждый месяц приходит, — сказала она устало. — То за свет, то за воду. Я ему пару тысяч отдаю, он уходит.
— Ты ему даёшь деньги?
— А что мне делать? Он же сосед. Он человек.
Илья вернулся в комнату. Сел перед ноутбуком. На экране всё ещё висело его последнее видео — провальный стрим с тремя лайками. Три лайка. Мамин аккаунт с цветочком. И ещё два пустых профиля — видимо, боты.
Он смотрел на аватарку мамы. Цветочек. Ромашка. Она ставила лайки под каждым его стримом. Три года. Каждый вечер. Она не пропустила ни одного.
Илья закрыл крышку ноутбука.
И встал.
В тапках и халате он выбежал в подъезд.
Телефон остался на зарядке. Ни карты, ни денег, ни наушников. Только лестница, запах кошек и лампочка, которая моргала с частотой, вызывающей эпилепсию.
Он не знал, куда идти.
Илья Муромцев три года не принимал решений, которые не касались «закрыть/открыть стрим». Он забыл, как это делается. Теперь он стоял на площадке между четвёртым и третьим этажом, и сердце колотилось так, будто он только что спрыгнул с крыши.
Он сделал шаг вниз.
Никто не похвалил.
Ещё шаг.
Тишина.
Илья понял, что теряет контроль. Потеряв контроль, он впервые за три года начал выбирать сам. Не потому, что у него был план. А потому что страшно было оставаться на месте.
Он вышел во двор.
Снег валил. Двор был панельный, серый, уставший, с качелями, на которых не качались даже дети. Под фонарём стояла девушка в ярко-жёлтой куртке и говорила в телефон.
Илья узнал её. Алёна Попович. С пятого подъезда. Эко-активистка, волонтёр, местная знаменитость. Она вела стрим 24/7 «Ради спасения приюта». Илья видел её профиль — два миллиона подписчиков, реклама кормов, донаты на операцию собакам. Она была тем, кем он хотел стать, но не смог.
Сейчас Алёна говорила в камеру:
— ...и вот мы выходим на финальный сбор, друзья. Осталось три часа до Нового года. Кто задонатит пять тысяч — того имя на табличке в приюте. Кто десять — я лично пришлю открытку...
Она повернулась и увидела Илью.
Стоп-кадр: тридцатилетний мужик в полосатом халате, в тапках, с красными глазами, стоит в сугробе. Без телефона. Без смысла. Просто стоит.
Алёна навела на него телефон. Отличный контент. «Новогодний псих из соседнего подъезда». Донаты посыплются.
Её палец завис над кнопкой записи.
Илья смотрел на неё. Не как на инфоповод. Не как на способ набрать лайки. А как на человека. Он смотрел так, как будто она была единственным живым существом в радиусе ста километров, и он боялся, что она исчезнет.
Алёна опустила телефон.
Выключила стрим.
— Ты чего, — спросила она. — Опоздал куда-то? Заблудился?
— Мне нужно сделать десять тысяч добрых дел, — сказал Илья. — До полуночи.
Алёна подумала, что он сумасшедший. Но почему-то не ушла. Потому что он смотрел на неё так, как не смотрел никто за последние три года, — без корысти, без запроса, без лайков.
— Ладно, — сказала она. — Поможешь раздать корм бездомным собакам. Там работа на час. Засчитается?
Илья кивнул.
Они пошли через двор. Илья в тапках. Снег набивался под стельки, таял, холодил пятки. Ему было холодно, страшно и совершенно непонятно, что делать дальше.
Но он шёл.
К утру первого января Илья сделал три добрых дела.
Настоящих.
Первое: он вынес мусор. Без камер. Просто взял пакет, который три дня стоял у двери, и спустил в контейнер. Руки дрожали. Пакет порвался, и что-то жидкое попало на тапки. Илья не вытер. Пошёл дальше.
Второе: он почистил двор. Весь. Пять подъездов. Снег валил, расчищенное заметало снова, но Илья работал лопатой как одержимый, потому что вспомнил: прошлой зимой скорая не могла проехать к старушке из сорок пятой. Она умерла. Илья узнал об этом через три дня из объявления в лифте.
Он не хотел, чтобы кто-то ещё умер из-за того, что он лежал на диване.
Третье: он перевёл старушку через дорогу. Ту самую, которую вчера водил туда-сюда перед камерой, снимая фейковое добро. Сейчас он делал это молча. Она узнала его. Не сказала спасибо. Просто кивнула.
Этого было достаточно.
Илья вернулся домой в шесть утра. Мама сидела на кухне. На столе стояло оливье, которое никто не ел. Гирлянда мигала, но новогоднее обращение президента уже давно закончилось, и по телевизору показывали «Иронию судьбы» в десятый раз.
— Сынок, — сказала мама. — Ты весь красный. Простынешь.
— Мам, — сказал Илья. — Почему ты не сказала?
Она поняла, о чём он.
— Это не моё дело — говорить, — ответила мама. — Ты сам должен был выйти.
Она поставила перед ним тарелку с оливье. Положила ложку. Погладила по голове, как в детстве.
— Десять тысяч — это много, — сказала она. — Но ты можешь. Ты всегда мог. Просто боялся.
Илья съел оливье. Оно было невкусным — мама пересолила. Он съел всё до последней горошины.
Потом лёг на диван.
И уснул без страха впервые за три года.
Новый год.
Когда он проснулся, часы показывали одиннадцать утра. Новый год. За окном — снег, дети с санками, бабушка из сорок пятой — живая, слава богу — выгуливала таксу.
Илья открыл ноутбук.
Тысяча три новых подписчика.
Двести донатов.
Сотни сообщений: «LelMourom, ты где?», «Вернись, мы смотрели», «Тот стрим про собак был лучшим».
Илья смотрел на экран. Рука тянулась к клавиатуре — ответить, объяснить, начать новый стрим, рассказать про Калику, про добрые дела, про всё.
Он остановился.
Достал телефон. Пятьсот уведомлений. Положил экраном вниз.
На кухне мама открывала шампанское. Алёна пришла — вчера они договорились, что она зайдёт утром посмотреть на пса. Пёс (рыжий, подобранный на улице, с одним ухом) уже спал под ёлкой, свернувшись клубком.
— Илья, — позвала Алёна. — Иди за стол.
Он встал. Прошёл мимо ноутбука. Не выключил, но и не включил. Экран мигал курсором на пустом поле. Потом погас — автоблокировка.
Последнее «пилик» — и тишина.
Илья сел за стол. Рядом с мамой. Напротив — Алёна. Пёс вздохнул во сне.
— С Новым годом, — сказала мама.
— С Новым годом, — сказал Илья.
И ничего не добавил.
Не потому, что нечего было сказать. А потому, что впервые за долгое время ему не нужно было говорить это в камеру.