НАЧАЛО РАССКАЗА:
В тот же вечер, вернувшись домой, Вера долго сидела в гостиной в полной темноте, перебирая в голове события последних дней. Она не включила свет, не стала разогревать ужин — просто села в кресло у окна и смотрела на огни ночного города, чувствуя, как внутри неё что-то необратимо меняется.
Эдуард вернулся поздно, когда настенные часы уже показывали начало двенадцатого. Она услышала, как в прихожей щёлкнул замок, затем раздался его бодрый голос, насвистывающий какую-то модную песенку, которую крутили по радио.
— Вера, я дома! — крикнул он с порога, скидывая туфли. — Представляешь, день сегодня просто сумасшедший, эти инвесторы меня совсем загоняли... — Он осёкся на полуслове, войдя в комнату.
Вера сидела во главе большого обеденного стола, и перед ней, словно жуткий пасьянс, были аккуратно разложены фотографии, чеки, распечатки, листы с банковскими выписками. Она не плакала, не кричала, не бросалась в него тарелками. Лицо её застыло, как маска, и только глаза — эти печальные, когда-то красивые глаза — теперь казались двумя ледяными осколками.
— Это что такое? — Эдуард нервно сглотнул, подходя ближе к столу. Глаза его заметались по разложенным бумагам, и он побелел так, словно увидел привидение.
— Это что за бумажки? Откуда они у тебя? — Голос его дрогнул, но он всё ещё пытался держать марку.
— Это твоя жизнь, Эдик, — ровно, без единой эмоции произнесла Вера, не повышая голоса. — Вся твоя жизнь за последние три года, аккуратно задокументированная. Присядь, пожалуйста. Нам нужно серьёзно поговорить.
— О чём тут говорить-то? — муж попытался засмеяться, неловко махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Вера, ну что за чушь ты мне подсовываешь? Это же явный фотомонтаж, любой дурак увидит. Козни конкурентов, понимаешь? Мой бизнес сейчас идёт в гору, и кому-то это очень не нравится, вот они и решили ударить по самому больному — по нашей семье.
— Фотомонтаж, значит? — Вера взяла со стола чек из ювелирного магазина, повертела его в пальцах, будто рассматривая редкую монету. — А это тоже фотомонтаж? Покупка колье с бриллиантами, двадцать четвёртое марта. В тот день ты мне сказал, что задерживаешься на объекте, потому что у подрядчика прорвало трубы. Интересно, у какого именно подрядчика?
— Да это подарок партнёрам был, корпоративный! — выпалил Эдуард, слишком быстро, слишком громко. — Вера, ты, похоже, совсем параноиком стала на почве своей работы. Это твой Валерий Сергеевич тебя доконал своими дурацкими планёрками, ты теперь во всём видишь заговоры и предательство. Хватит делать из меня какую-то тётку, в самом деле.
— Я разговаривала с Оксаной, — тихо сказала Вера, и это имя повисло в воздухе, как приговор.
Эффект оказался мгновенным. Эдуард побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно, и сделал шаг назад, словно хотел убежать, но ноги не слушались.
— Это всё чья-то ошибка, Вера, всё это полное недоразумение, — забормотал он, в его голосе появились умоляющие нотки. — Помутнение рассудка какое-то, понимаешь? У меня случился кризис среднего возраста, на работе стресс, кредиторы давят, конкуренты дышат в спину. Мне просто нужно было как-то отвлечься, понимаешь? Я не искал любовь, клянусь тебе всем, чем хочешь. Я просто хотел доказать самому себе, что я ещё что-то могу, что я не старый, никому не нужный маразматик. Какие-то иллюзии молодости, глупость несусветная.
— А как же Оксана? — Вера не сводила с него тяжёлого взгляда.
— Она сама во всём виновата! — воскликнул Эдуард с неожиданной злостью. — Стала одержимой, требовала денег, мозг выносила постоянно, истерики закатывала при любом удобном случае. А эта Кристина… Вера, она для меня вообще ничего не значит, просто так, развлечение, глупая девочка. Я люблю только тебя, одну тебя. Ты моя жена, ты — всё.
Вера смотрела на него и не верила ни единому слову. Внутри неё не осталось ни злости, ни сострадания, ни даже обыкновенной человеческой жалости. Только ледяная, мерзкая брезгливость, как будто она случайно прикоснулась к чему-то грязному.
— Я всё исправлю, Вера, слышишь? — Эдуард подошёл ближе, попытался взять её за руку, но она отдёрнула ладонь. — Я вышвырну эту Кристину из своей жизни сегодня же, прямо сейчас! Хочешь, перепишу на тебя машину? Хочешь, отдам тебе доступ ко всем счетам, к бизнесу, к чему угодно? Только, пожалуйста, не уходи, не бросай меня.
Вера смотрела на его поникшие плечи, на жалкое, искажённое страхом лицо, и ей казалось, что перед ней стоит совершенно незнакомый человек. В этот самый момент Эдуард перестал быть для неё авторитетом, защитником, опорой, мужчиной — всем тем, чем он был раньше. Она вдруг осознала страшную вещь: человека, которого она любила пятнадцать лет, на самом деле никогда не существовало. Вместо него рядом с ней всё это время был трусливый, эгоистичный незнакомец, готовый продать что угодно и кого угодно, лишь бы сохранить свой комфорт.
— Эдуард, пожалуйста, не унижайся ещё больше, — сказала она устало. — Это выглядит жалко. Сегодня я буду спать в гостевой комнате.
— Вера, нет! — Он бросился к ней, но замер в полушаге, не решаясь прикоснуться. — Ты не можешь просто взять и перечеркнуть пятнадцать лет из-за какой-то глупой ошибки!
— Три года с одной и параллельно с другой, — Вера посмотрела ему прямо в глаза, — это, знаешь ли, не ошибка. Это образ жизни, Эдик. И он тебя полностью характеризует.
Эдуард постоял ещё немного, тяжело дыша и, видимо, лихорадочно соображая, что ещё можно сказать или сделать. Потом развернулся и вышёл из квартиры, бросив на ходу что-то про срочный вызов на работу — срочный вызов, который никто ему не делал.
Через пару часов, когда дом наконец наполнился благословенной тишиной и одиночеством, Вера решила навести порядок в документах. Ей нужны были бумаги на квартиру для возможного развода — она, естественно, пока не собиралась говорить мужу о своих планах, но быть готовой стоило. Она подошла к домашнему сейфу, код от которого Эдуард по старой привычке не сменил, будучи на сто процентов уверенным в её доверии. И, перебирая папки с документами, она вдруг наткнулась на старую, пыльную пластиковую папку медицинского центра, в котором когда-то они вместе проходили обследование по планированию семьи. Вера открыла её, не понимая сначала, зачем она ей сейчас. Внутри лежали результаты анализов и гормональных исследований Эдуарда, датированные пятилетней давностью. Те самые результаты, за которыми он тогда вызвался съездить один, а вернувшись, сказал ей с деланым спокойствием: «Врач сказал, всё в пределах нормы. Видимо, проблема в твоей физиологии, но мы справимся, это не страшно».
И Вера впилась глазами в сухие медицинские термины, напечатанные мелким шрифтом. Заключение врача гласило: «Тяжёлая форма мужского бесплодия, естественное зачатие практически невозможно. Рекомендовано ЭКО с донорским материалом».
Папка выпала из её рук и с глухим стуком упала на пол.
— Господи, — простонала она, обхватив голову руками и раскачиваясь вперёд-назад, как будто это могло унять тупую, разрывающую боль в груди. — Господи, как же так?
Пять долгих лет она винила себя. Пять лет глотала горсти таблеток, от которых болел желудок и кружилась голова. Пять лет чувствовала себя неполноценной, бракованной, какой-то пустышкой, которая не может дать мужу самого главного. Пять лет терпела сочувствующие взгляды родственников и подруг, когда Эдуард на семейных ужинах благородно вздыхал и говорил: «Мы над этим работаем, но здоровье Веры пока не позволяет, ничего страшного, подождём». Он знал. Он всё знал, получил эти результаты и скрыл их, чтобы спасти своё ничтожное мужское эго, чтобы не выглядеть несостоятельным в чужих глазах. Он позволил ей годами разрушать своё здоровье и психику, позволил жить с чувством вины, позволил считать себя хуже других, лишь бы никто и никогда не узнал, что на самом деле причина их бездетности — он. Он предавал её морально, изо дня в день, годами, хладнокровно и безжалостно наблюдая за страданиями собственной жены.
Эдуард вернулся где-то в районе полуночи, когда Вера уже лежала в гостевой комнате с закрытыми глазами. Она не спала, но сделала вид, что спит, потому что просто не могла сейчас смотреть на его лицо. Он заглянул в спальню, потом в гостевую, увидел Веру, но не решился её тревожить, тихо прошёл в кабинет и рухнул на диван.
А утром её ждал очередной концерт по заявкам от раскаявшегося мужа.
— Вера, ну скажи мне хоть что-нибудь, пожалуйста! — Он стоял в дверях спальни, небритый, с красными глазами, и выглядел жалко и потерянно. — Я всю ночь не сомкнул глаз, всё думал, как нам быть. Пожалуйста, только не молчи, это хуже всего.
Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на бледный рассвет, занимавшийся за стеклом.
— И что именно ты хочешь услышать, Эдуард?
— Скажи, что у нас есть шанс! — Он вскочил с кровати, бросился к ней, но не посмел прикоснуться, застыв в каком-то полушаге. — Скажи, что пятнадцать лет нельзя просто взять и выбросить на помойку, как мусор! Я же всё понял, Вера, я осознал, какой я был дурак, я запутался в себе, но я всё исправлю, клянусь тебе, чем хочешь клянусь!
Вера медленно повернулась к нему, внимательно посмотрела на осунувшееся лицо мужа, на его растрёпанные волосы и красные глаза, и вдруг поняла, что сейчас начинается самая неприятная, самая лицемерная игра в её жизни.
— Ладно, — тихо произнесла она.
— Что «ладно»? — Эдуард замер, боясь поверить своим ушам.
— Я остаюсь, Эдик. Мы попробуем начать всё сначала.
— Господи, Вера, спасибо тебе, родная! — Его лицо мгновенно преобразилось, он схватил её руки и принялся целовать их, как будто она была святой. — Я докажу тебе, вот увидишь, я стану самым лучшим мужем на свете! Мы поедем в отпуск, куда ты только захочешь, прямо сейчас начну искать билеты, выбирай любое направление!
— Эдуард, не надо, — Вера мягко, но решительно отстранилась. — Не суетись, пожалуйста. Нам обоим нужно время, чтобы всё обдумать и пережить. А сейчас мне пора собираться на работу.
Она вышла из комнаты, оставив мужа стоять с дурацкой счастливой улыбкой. Эдуард, ослеплённый облегчением, не заметил самого главного: её глаза оставались мёртвыми и холодными, как у статуи. И именно в этот момент, слушая его пустые обещания, Вера приняла окончательное и бесповоротное решение — уйти. Но уйти не разбитой, не истеричной брошенкой с одним чемоданом в неизвестность, а уйти победительницей, которая сама выбирает свою судьбу.
Начинался период её холодной, методичной подготовки — время, которое изнутри ощущалось как напряжённый шпионский триллер, где на кону стояла её собственная жизнь.
На следующий же день, едва переступив порог клиники, Вера получила приглашение зайти к заведующему. Она вошла в кабинет с высоко поднятой головой, чувствуя, как внутри зреет та спокойная, решительная сила, которой в ней не было раньше.
— Проходи, Вера Александровна, присаживайся, — заведующий отделением, полноватый мужчина с масляным взглядом, указал на массивное кожаное кресло напротив своего стола. — У меня к тебе важный разговор.
— Вы хотели меня видеть, Валерий Сергеевич? — Вера присела на самый краешек кресла, положив руки на колени и выпрямив спину.
— Хотел, Вера, очень хотел, — Валерий Сергеевич откинулся в кресле, сложив руки на животе, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — Ты у нас врач опытный, пациенты тебя обожают, жалоб нет, нареканий тоже. А я, знаешь ли, на повышение скоро иду. В следующем месяце официально вступаю в должность главного врача нашей «Медеи». Поздравь меня, если хочешь.
— О, поздравляю, Валерий Сергеевич. Большая ответственность, наверное. А при чём тут я?
— А при том, что свято место пусто не бывает, Соболева. Освобождается кресло заведующего терапевтическим отделением. И вижу я в этом кресле именно тебя, никто другой мне не подходит.
Вера удивлённо подняла брови, стараясь не показывать истинных эмоций.
— Меня? Вы же сами на прошлой планёрке говорили, что я слишком мягкая с пациентами, не умею правильно с ними работать, не умею формировать у них потребность в услугах клиники. Где мягкость, а где жёсткое руководящее кресло?
— Ну, мягкость — это дело наживное, совершенно поправимое, — Валерий Сергеевич подался вперёд и понизил голос почти до шёпота, как будто за стеной могли подслушивать. — Должность ответственная, статусная. Зарплата, сама понимаешь, совсем не та, что сейчас, в разы больше. Но есть, конечно, определённые нюансы, которые тебе придётся принять. Теперь тебе нужно будет контролировать не только процесс лечения, но и финансовые потоки отделения.
— Но я же не бухгалтер, Валерий Сергеевич, и не финансист, — спокойно возразила Вера.
— Ой, Соболева, не прикидывайся наивной девочкой, мы с тобой уже не первый год работаем. — Он отмахнулся, как от надоедливой мухи. — Наши врачи должны выписывать препараты по строго утверждённому списку, который я тебе предоставлю. Ты прекрасно знаешь, о каких препаратах идёт речь. А пациенты должны покупать эти препараты строго в определённых, партнёрских аптеках, нигде больше. Твоя задача — строго контролировать этот процесс на всех этапах. Процент продаж — это святое, на нём наша клиника и держится. Ты понимаешь, о чём я говорю?
— То есть вы хотите, чтобы я заставляла своих коллег навязывать пациентам дорогие, а часто и совершенно бесполезные лекарства, только ради вашего процента?
— Вера, ну зачем же такая грубая терминология? — Валерий Сергеевич поморщился, как от зубной боли. — Не «навязывать», а «рекомендовать». Это просто бизнес, Вера, ничего личного. Все так работают, неужели ты думала, что на одних только приёмах мы существуем? Ну что, по рукам?
Вера смотрела на лощёное, самодовольное лицо начальника, и ей становилось физически тошно. Она вдруг отчётливо поняла, что больше никогда не сможет здесь работать.
— Мне нужно подумать, Валерий Сергеевич, если вы не возражаете. Понимаете, предложение какое-то неожиданное, я не готова отвечать сразу.
— Думай до пятницы, Соболева, но не тяни. И помни: такой шанс выпадает раз в жизни, уж поверь моему опыту.
Продолжение :