Однако и на следующей неделе поход в кино снова пришлось отложить, потому что Макс заболел. Антон, у которого, в отличие от Сони, был телефон и постоянная связь с другом, сказал, что у того вроде бы начинается грипп.Еще днем позже Рыжий и сам не пришел на уроки, а Соня решила проведать Макса. У нее был для этого законный повод: им раздали новые пособия по английскому, и Соня забрала учебники для друга.
Начало романа:
Она любила приходить к Максу в гости. Ей нравилось высокое, современное здание с просторными балконами и панорамными окнами, огромная детская площадка во дворе и длинные деревянные лавки под навесами, где можно было укрыться от дождя и часами разговаривать. И особенно восхищали Соню подъезды: в них были большие стеклянные двери, поэтому холл первого этажа просматривался насквозь, и в нем даже стояли диванчики со столами, а все пространство заливалось солнечным светом, бьющим в огромные окна. Просто готовая студия для художника, и ходить никуда не надо!
Макс жил на пятом этаже, поэтому Соня с удовольствием прокатилась к нему на лифте и, подойдя к двери, привычно постучала. Потом спохватилась, что у Макса, в отличие от нее, есть звонок, и нажала на него. Но сразу вспомнила о том, что мать друга вот-вот должна была родить. Что, если это уже произошло? А она тут приперлась с учебниками? Соня вздохнула. Прислушалась: за дверью, как и на площадке, было тихо. Она посмотрела на новенькое пособие по английскому в своих руках, будто спрашивая у него разрешения, и позвонила еще раз. За дверью не слышалось ни звука. Значит, не судьба. Соня еще раз вздохнула и направилась было к лифту, но в последний момент, посмотрев на широкие окна подъезда, решила спуститься пешком и полюбоваться сверху на площадку во дворе. Уже подходя к лестнице, она услышала сзади звук открывающейся двери.
— Сосисыч? Ты чего пришла?
Голос Макса был непривычно глухим, и Соня встревоженно обернулась. Друг стоял, привалившись плечом к дверному косяку, взъерошенный, сонный, одетый в спортивные штаны, мятую белую футболку и теплую рубашку с длинным рукавом. Даже издали Соне казалось, что его подтрясывает.
— Я тебе инглиш принесла. — Она подошла поближе. Серые глаза Макса выглядели воспаленными, белки глаз — красноватыми, а на щеках горели алые пятна. — Ты совсем разболелся?
Макс прикрыл глаза и прислонился лбом к косяку:
— Да не, нормально все. Я заснул. С утра температура шпарит просто. Я один. Такой стрем, конечно: мамке рожать, а я тут с какой-то заразой. Она в больницу ушла, с утра еще. А Костю вызвали на срочную операцию. — Речь шла об отчиме.
Соня с беспокойством вглядывалась в лицо Макса. Сейчас он был вовсе не похож на себя обычного: парня, от которого можно было заряжать батарейки. Она положила ему руку на лоб — тот был горячим. А Макс поймал ее ладонь и задержал у лица, расплывшись в улыбке:
— Каааайф! Ты такая холодная!
Соня возмутилась:
— Чайник, ты же сгоришь! Есть у тебя что-то от температуры?
— Да, я Косте звонил, выпил таблетку. — Теперь Макс взял вторую Сонину ладонь, прижав обе к щекам, и добавил: — Ты иди, Заботушка. Спасибо, что зашла. А то заражу тебя тоже, Антон вон сегодня уже свалился.
Но теперь Соня точно не собиралась идти домой:
— Ты давай-ка ползи в комнату, никуда я не пойду. Посижу с тобой, пока кто-то из твоих не вернется.
Макс скептически на нее посмотрел.
— Сосиска, ты чего сегодня такая боевая? Я, серьезно, не растаю. Если я тебя заражу, кто мне будет учебники таскать и узнавать домашку?
Соня хмыкнула:
— Я думаю, там можно будет кастинг из желающих проводить. Но, во-первых, не Сосиска, а Софья Андреевна. Во-вторых, у меня сегодня нет художки. В-третьих, я почти никогда не болею. Даже в прошлом году, когда вас всех ротавирусом свалило, только мне и Кравченко ничего не было. Твой грипп, скорее, сам от меня помрет. А, в-четвертых — вот! — Соня прижалась щекой к щеке Макса, неестественно горячей, и громко втянула в себя воздух, а потом ткнулась лицом ему в грудь. — Если что, я от уже от тебя заразилась. Станешь возмущаться — пойду к Антону и надышусь от него. Будем все вместе болеть.
Макс засмеялся, обнял Соню и прижался подбородком к ее макушке.
— Он тогда точно не выживет, умрет от ужаса и разрыва сердца. Ты серьезно хочешь остаться?
Соня могла бы стоять так вечно, но даже сквозь одежду она чувствовала шедший от Макса жар. Поэтому оттолкнула его от себя, в коридор, и вошла следом, захлопнув за собой дверь:
— Сто процентов. Тащи градусник. И, слушай, тебе надо во что-то переодеться, ты же укутанный, как капуста. Может, и температура поэтому не падает.
Макс сразу пошел в комнату, а Соня чуть замешкалась в прихожей, вспоминая, не дырявые ли на ней сегодня носки. Потом скинула с себя бомбер, сбросила кроссовки и тоже шмыгнула в спальню.
Она гостила у Макса много раз, чаще днем, чтобы не пересекаться с его родителями. Его мать, хотя и держалась при встрече с Соней нейтрально-дружелюбного тона, все равно наводила на нее священный ужас. Соня прекрасно помнила, как в далеком детстве эта приятная на первый взгляд женщина обозвала их с Вероникой квартиру «притоном».
Что до отчима Макса, то он был в их городе чем-то вроде местной знаменитости. Соня видела его иногда у школы, за рулем машины, и один раз на линейке в честь окончания учебного года. Это был крупный темноволосый мужчина с уставшим лицом и добрыми глазами. Их с Максом объединяла общая черта, которой Соня безумно завидовала. И он, и пасынок обладали спокойной уверенностью и легкостью в общении, присущими людям, которых безусловно ценят в обществе. Или очень любят в семье. У отчима Макса не было других детей, он много работал, и мальчик, которого он воспитывал с ранних лет — такой обаятельный и талантливый — стал для него, казалось, настоящей отдушиной.
Соня скользнула в комнату Макса и прикрыла за собой дверь, хотя они и были в квартире одни.
Друг сидел в постели, закрыв глаза и привалившись спиной к изголовью. Комната, как всегда, казалось слишком чистой для подростка: Макс был настоящим аккуратистом. Компьютер, ноутбук на тумбочке, большое кресло у стола, приставка, огромные колонки, напольная полка с книгами, какими-то дисками и моделями собранных Максом кораблей и роботов — все это было давным-давно знакомо Соне. В комнате царил полумрак, потому что одна из штор была задернута. На полу у стола лежало несколько гантелей и что-то вроде больших компьютерных очков. Соня перевела взгляд на кровать — белье на ней было смято, а на спинке болталось кое-как накинутое покрывало. Соня улыбнулась. Макс открыл глаза и вопросительно поднял брови:
— Ты чего?
— У тебя кровать мятая. — Она произнесла это так, будто говорила о какой-то огромной его заслуге.
— Что? — Макс дернулся и попытался встать. — Я не подумал, сейчас застелю тебе половину…
— Лежи ты! — Соня улыбалась уже от уха до уха. — Теперь я хотя бы знаю, что ты не робот. А то у тебя всегда так чисто, что аж противно. Мне иногда кажется, что на ночь ты саморазбираешься на запчасти и складываешься под кроватью. Аккуратными стопочками из деталек.
Макс хрипло хохотнул в ответ.
— Тогда бы я в истребитель собрался. Или спорткар.
Соня сама не поняла, как у нее вырвалось:
— Ты хочешь кого-то конкретного покатать?
И она тут же устыдилась сказанного: слишком ревниво и заинтересованно прозвучал этот вопрос. Макс недоуменно моргнул, но было видно, что его хорошее настроение куда-то исчезло. Они с Соней встретились взглядами. Она сама уже не рада была, что спросила. Не ее это дело. Если надо, Макс сам расскажет. Да, так она говорила себе уже тысячу раз, но почему-то именно эта тема вызывала у них острую неловкость. Точнее, они вообще о ней не говорили. Но, с другой стороны, если бы Соне очень сильно понравился парень — сказала бы она об этом Максу?
Соня вспыхнула и резко отвернулась, будто Макс мог прочитать ее мысли по лицу.
— Я бы тебя с утра у подъезда встретил и довез до школы. — Его голос был грустным. — Прикинь, тачка вместо зонта? Вот бы все обалдели!
Она задержала на нем взгляд. Шагнула к кровати и плюхнулась на нее. Ну и пусть, что в джинсах. Не до трусов же здесь раздеваться. Вытянулась на своей половине кровати, подложив руку под щеку, и так же грустно и нарочито серьезно ответила:
— Тоха тогда бы капец как обиделся и все окна тебе расколотил.
И тут они вместе, в унисон, захихикали. Макс кивнул:
— Сто процентов. Пришлось бы тебе снова меня лечить.
Тут Соня встрепенулась.
— Точно, мы же так и не померяли температуру! Где твой градусник?
— Я все сделал уже, пока ты в прихожей возилась. 38 и 6.
И только было Соня хотела возразить, что так быстро температуру узнать невозможно, как он протянул ей какую-то пластмассовую вытянутую штуку с небольшим экраном на конце. Соня вытаращилась на нее:
— Это что такое?
— Инфракрасный градусник. Сейчас покажу, как он работает…
Но она перебила:
— Подожди, да фиг с ней, с этой шайтан-машиной. У тебя реально температура почти 39?!
— Да я же тебе говорю, с утра шпарит и шпарит… Эй ты чего?
Соня бесцеремонно стягивала с него рубашку и одеяло.
— Ты же говорил, что таблетку выпил? А отец что тебе сказал про температуру? Давай врача вызовем, или я с тобой съезжу в больницу, так же не должно быть! Тебе попить принести?
— Да подожди ты! — Макс застонал, наблюдая за ее суетой. — Такими темпами тебе самой надо будет скорую вызывать. Вот ты суетная. Костя сказал, если не спадет, пить вот это. — И он указал на какой-то пакетик, лежащий на тумбочки у кровати. — И прислать ему сообщение, а он, как с операции выйдет, сразу перезвонит.
— Шли! — Соня помчалась на кухню. — Я воды сейчас принесу. — Это она кричала уже из коридора. — И раздевайся!
— Чего-ооо?
— Раздевайся, говорю! Когда температура высокая, надо обтираться водой. Но не холодной, комнатной. — Соня уже спешила назад, в спальню, с кружкой в руке. Она хорошо ориентировалась в этой просторной квартире. Поставила кружку на тумбочку и потянула за полу футболки Макса. — Давай-давай, я серьезно.
Макс в притворном ужасе закрыл лицо руками.
— Сонь, я там голый! Отстань!
— Ой, господи, чего я там не видела? Снимай давай!
— Извращенка! — Он выглядел смущенным. — Вообще-то ничего ты не видела.
— Ладно, я отвернусь. — Соня разорвала пакет с порошком, высыпала его в кружку и, обойдя кровать, встала лицом к двери, спиной к Максу, яростно размешивая ложкой лекарство.
— Ничего, что там зеркало на всю стену? — Макс подначивал ее, но в его голосе улыбка явно смешивалась со смущением. А Соня и правда сейчас смотрела прямо в огромную зеркальную дверь шкафа-купе, а Макс махал ей в отражении с другой, дальней, стороны кровати. — Ну ладно, как хочешь, я предупреждал.
И он одним махом, демонстративно, стянул футболку через голову. Соня охнула. Он стоял сейчас против света, так, что подкачанная фигура темным пятном выделялась на фоне окна, и она не видела его лица, но ее снова бросило в краску. Она, конечно, знала, что Макс занимается плаванием. Она никогда не ходила к нему на соревнования. Вообще не знала, можно ли туда прийти, а спросить стеснялась. И она, конечно же, могла не только описать, но и нарисовать каждый миллиметр его лица и даже рук… Но вот только Соня и правда ни разу не видела его без рубашки.
Поэтому сейчас она зажмурилась и забормотала, вспоминая учебник по художественной анатомии:
— Прекрасно развитые трапециевидные мышцы. Большая грудная мышца. Дельтовидные мышцы плеч.
Потом закрыла глаза ладонью, развернулась к Максу лицом и протянула вперед кружку:
— Забирай свое лекарство. Я пошла полотенце мочить.
Макс, кряхтя, переполз через кровать, забрал из Сониных рук кружку и ехидно спросил:
— Штаны снимать?
Она, не ответив, пулей вылетела из комнаты и, открывая в ванной воду, крикнула ему:
— Это называется — эксгибиционизм!
— Чегооо? Ты там что-то бормочешь? — Теперь он веселился. — Ты почему так долго? Ладно, я одену шорты, не переживай. А то придется на тебе жениться. — Тут его голос его сорвался на хрип, а потом из комнаты послышался приглушенный кашель.
А Соня, только что намочившая в раковине под струей теплой воды мягкое, нежно-голубого цвета полотенце, бессильно уткнулась в него лицом.
Теперь уже она, а не Макс, горела огнем. Между ними снова появилась эта неуловимая неловкость — как в тот вечер, когда они с Антоном допоздна болтали на лавке, — и она просто боялась входить сейчас в комнату.
Соня выдохнула и снова сунула полотенце под струю воды.
Ну ты чтооо. Это же Макс. Твой Макс. Соберись, тряпка! Он же болеет.
Но мысленно она все еще пялилась на те самые дельтовидные мышцы плеч. И готова была поклясться, что прямые и косые мышцы живота у него тоже были развиты лучше, чем у большинства парней из их класса. Чертово плавание!
Соне было одновременно и стыдно за эти мысли, и любопытно. А еще она думала о том, как уверенно он стянул футболку. Будто смеялся над ней.
Потому, что ты сама попросила. У него вообще-то температура! И он же плавает. Он там, наверное, перед целыми стадионами полуголый ходит… Целыми стадионами поклонниц.
Она застонала, еще раз ругнулась про себя, отжала-таки заново полотенце, выключила свет и, помявшись пару секунд у порога спальни, вошла.
Макс лежал на кровати, повернув голову в сторону входа. Он больше не смеялся, а, наоборот, с повышенной серьезностью вглядывался в ее лицо.
— Я выпил лекарство. Сонь, ты обиделась?
Он реально не понимает…А я и правда извращенка. Он же болеет. Ему плохо. Стою тут, как дура.
Она помотала головой:
— Нет, ты чего? — И, кивнув сама себе, отметила: — Ты правда шорты надел.
— Снять? — В голосе Макса снова звучало ехидство.
— Да ну тебя! — Она старалась не смотреть на его голое по пояс тело. — Ты ляг, закрой глаза, я правда тебя обмакну полотенцем. Я умею. — Сколько раз она это проделывала, когда у Вероники раскалывалась голова от похмелья, или сама себе сбивала температуру, когда болела. Этому способу ее учила еще бабушка. И пусть Соня не помнила ее лица, но ласковые порхания рук вокруг и прикосновения прохладной влажной ткани почему-то накрепко отпечатались в памяти. Возможно, потому что никто и никогда больше так о ней не заботился.
Она села на краешек кровати, а Макс с любопытством наблюдал за ней снизу вверх.
— Может просто подождем, пока температура спадет? Я же выпил порошок. — Его голос звучал почти жалобно.
— Не парься. Я сто раз так делала.
— Вот это меня и пугает, — добавил он. И тихонько пропел. — Господи, помолимся, господи помолимся, Господи помоооолимся…
— Я тебе сейчас вместо компресса сделаю кляп. — Она шутила, но сама тем временем уже промакивала его горящую кожу. Нахмурилась. — Ты и правда как кипяток.
Бережно обтерла его лицо, шею, грудь — стараясь изо всех сил не при этом не пялиться. Потом еще раз смочила в ванной полотенце. И велела Максу поворачиваться на живот.
Тот заторможенно подчинился. Соня видела, что у него слипаются глаза.
Все так же, затаив дыхание, она аккуратно промакивала каждый сантиментр его тела, от затылка к поясу. Макс ворчал:
— Вообще-то ни разу не слышал, что еще и спину надо протирать.
— Я сама только что придумала.
— А я точно выживу?
Соня вздохнула, еще раз окинув взглядом его широкие плечи. Смущение смешивалось в ней с каким-то восторженным трепетом. И еще совершенно новым, неясным пока чувством.
Ей так мало чего досталось в жизни. Ни квартира, в которой она жила, ни внимание матери, ни самые необходимые бытовые вещи никогда ей полностью не принадлежали. Она рано привыкла к тому, что все, что угодно, могут отобрать или подарить другому. Поэтому еще в раннем детстве она приучила себя ни на что не рассчитывать, как можно меньше желать, ни к чему и ни к кому не привязываться. Так было проще. Если что-то хорошее вдруг случалось в Сониной жизни — она искренне радовалась неожиданной удаче. А с возрастом научилась припрятывать хотя бы что-то из своих скромных сокровищ: вещи, краски, еду, деньги. Все это — не привлекая внимания, не хвастаясь, чтобы, не дай Бог, не отобрали. Тайно переживая, что оно в любой момент может исчезнуть из ее жизни, но в то же время не рассчитывая на то, что сможет обладать ими долго. Даже в свой художественный талант, победы в конкурсах и чудесное появление в своей жизни Анатолия Тихоновича она поверила только после нескольких лет занятий и той самой поездки в Питер. И то не до конца. Но никогда в жизни ей не пришло бы в голову заявить: «Это — мое. Только мое». Потому что все хорошее попадало к ней по случайному везению.
И самым большим подарком в ее жизни, в который она тоже не могла до конца поверить, был Макс. И она знала, что он, конечно, не ее собственность, что он многим нравится; что огромная часть его жизни проходит без нее, и он только иногда позволяет ей туда заглядывать — например, во время таких вот походов в гости… Но сейчас, в этот момент, он лежал перед Соней беззащитный, открытый, ранимый и в то же время такой по-взрослому сильный и красивый, что ей было неловко смотреть на его загорелую кожу и по-мужски уже покатый изгиб плеч. И в то же время она не могла оторвать от него взгляд. И она чувствовала, как ее захлестывает желание быть рядом с ним рядом одной, чтобы никто другой не подходил к ним даже близко, не отнимал его внимание. Словом, у Сони вдруг появилось такое острое желание обладать им, что ей стало даже жутко.
Просто сидеть рядом с ним было счастьем. Но в те же секунды внутри Сони словно зарождалась черная дыра, которая, как воронка, засасывала в себя всю эту неожиданную радость: она знала, что никогда в жизни он не посмотрит на нее так же, как, например, на Столярову. На Соню вообще никто так никогда не смотрел, а тем более — Макс. Он лежал сейчас так близко от нее, косил на нее одним глазом сквозь свои пушистые ресницы и в то же время будто находился на другой стороне Галактики. И общие мгновения с ним делали Соню по-настоящему счастливой и в то же время разбивали сердце.
Предыдущие части романа:
Продолжение:
Все рассказы автора, в том числе предыстория создания "Папы" — в сборнике "Маячки" (см. эссе "Девочка входит в подъезд"; книга есть в электронной, аудио и в печатной версии).