История одного имени
Представьте себе тихий уездный городок или деревенскую улицу середины XIX века. Грязь, лужи, ленивые курицы на обочине. По дороге медленно тянется тяжелый воз — груженый сеном, дровами или мешками с мукой. Лошадь устала, возница покачивается на облучке, а рядом, почти касаясь колеса, идет человек.
И вдруг — секунда. Оскользнулся, споткнулся, не удержался. Телега делает ещё один тяжелый шаг вперёд.
И всё.
В метрической книге священник через несколько дней выведет бисерным почерком коротко и безжалостно: «задавлен возом». Две строчки. Ни криков, ни крови, ни вдовьего плача. Просто констатация факта.
А ведь за этими словами — жизнь. Чья-то жизнь, оборвавшаяся посреди обычного дня, на ровной, казалось бы, дороге.
Я перелистываю оцифрованную страницу метрической книги. ГУ ГАТО. Фонд 3, опись 15, дело 319. Лист 589 (оборот).
Архивный шифр. Сухие буквы и цифры. За ними — человек.
Вот запись, сделанная в Петропавловской церкви села Петропавловское-Хрущевки Богородицкого уезда Тульской губернии (расположено слева от дороги из Богородицка в Венёв при реке Шат и отстоит в 30 верстах от Тулы и в 45 верстах от Богородицка). Одна церковь на весь приход. Священник Пётр Игнатьев и дьячок Павел Глаголев выводят каллиграфическим почерком:
«24 августа 1862 года. Деревни Касторни гражданки Горчаковой временнообязанный крестьянин Иоанн Ефимов, 60 лет».
А дальше — причина смерти. Без экивоков. Без попытки смягчить удар.
«Задавлен возом».
И всё. Ни «скоропостижно», ни «от болезни». Три слова, которые перечеркнули жизнь.
Кем был этот Иван Ефимов?
Шестьдесят лет. В XIX веке это очень много. Крестьянин в 60 лет — уже глубокий старик по меркам того времени. Спина согнута, руки в мозолях, борода седая. Дети вокруг бегают (Ефим и Евсей; и три дочери Татьяна, Анна и Вера). Казалось бы — заслужил покой, почёт, лавку у печи. В ус можно не дуть.
Но не для временнообязанного крестьянина.
«Временнообязанный». Это очень важное слово. Знаете, что оно означает? Не крепостной уже, но ещё и не свободный. Реформа 1861 года только что прошла, мужикам дали волю, а землю — за выкуп. А пока выкуп не заплатишь — ты «временнообязанный». То есть уже вроде и человек, а всё ещё тянешь барщину или платишь оброк своему бывшему барину. В данном случае — гражданке Горчаковой, владелице деревни Касторни.
Ивану Ефимову — 60 лет. Он мог бы уже отдыхать, передав дела сыновьям. Но временнообязанный мужик не мог не работать — с него оброк.
И вот — 24 августа 1862 года. Конец лета. Уборка, сенокос, последние тёплые дни перед дождливой осенью. Шестидесятилетний дед Иван впрягается в работу, как в молодости. Возможно, вёз с поля сено. Или дрова к зиме. Или ехал на базар в ближайшее село. Рядом, может, был сын или внук — а может, и один.
А потом — секунда. Осечка. Лошадь испугалась. Колесо наехало на камень. Или сам старик поскользнулся на мокрой траве. В 60 лет реакция уже не та, силы уже не те.
Телега тяжелая, гружёная. Остановить её нельзя. Она катится, ломает, давит.
Всё.
Село с двумя именами, одна церковь и два свидетеля
Петропавловское-Хрущёвки. Петропавловская церковь, в честь святых апостолов Петра и Павла. Село названо в честь храма, а вторая часть — Хрущёвки — скорее всего, от фамилии бывшего помещика. Такие двойные названия в Тульской губернии встречаются часто: духовное и мирское, вечное и временное.
И в эту самую церковь принесли тело Ивана Ефимова. Шестидесяти лет.
Священник Пётр Игнатьев и дьячок Павел Глаголев открыли метрическую книгу, нашли графу «Об умерших» и начали записывать. Сначала то, что положено: чин, звание, место жительства, имя, возраст. А потом — коротко, как топором отрубили: «задавлен возом».
Они не стали писать «несчастный случай» или «по неосторожности». Священник и дьячок — не следователи. Они зафиксировали факт. Поставили подписи. Пётр Игнатьев — священник. Павел Глаголев — дьячок.
А в деревню Касторню поехал урядник. Осматривать, опрашивать, выяснять: сам упал или кто помог? Нашли тогда виноватого или нет — история пока умалчивает. В метрической книге об этом ни слова.
Что чувствуешь, когда держишь в руках такую запись?
Сначала — чистое любопытство исследователя. Разобрать почерк, сверить дату, выписать шифр, заметить имена священника и дьячка. Потом — холодок от прямоты формулировки. В наше время никто не напишет «задавлен», скажут «травмы, несовместимые с жизнью». А здесь — как обухом по голове.
А потом вдруг приходит тихая, щемящая тоска.
Иван Ефимов. Временнообязанный крестьянин. Шестьдесят лет. Деревня Касторня. Август 1862 года. Он дожил до седой бороды, до внуков, до глубокой старости по меркам XIX века. Пережил крепостное право, дождался воли — пусть и не полной. Может, уже и не надеялся на лучшую жизнь, но хотя бы на покой. А покоя не дали. Работал до последнего дня. И погиб под колесом собственной телеги, потому что иначе было нельзя.
Он дышал, ходил, смеялся, ругался, мёрз зимой, боялся начальства, надеялся на лучшее для детей. А потом колесо — и всё, что от него осталось, это полторы строчки в метрической книге, скреплённые подписями священника Петра Игнатьева и дьячка Павла Глаголева: «Иоанн Ефимов, 60 лет, задавлен возом».
Ни фотографии, ни могилы, ни письменных воспоминаний. Только архив: фонд 3, опись 15, дело 319, лист 589 (оборот).
Послесловие тому, кто читает
Если вы когда-нибудь будете листать метрические книги — не торопитесь. Остановитесь на таких записях. Прочитайте имя и возраст вслух. Представьте себе ту самую дорогу, грязь, лужи, ленивых куриц на обочине и тяжелый воз, который катится неумолимо. Подумайте о том, как этот человек жил, что любил, кого растил. О том, что он работал, когда уже должен был отдыхать. О том, что он погиб, потому что не мог иначе.
Пока мы их помним — пусть даже только по сухой строке в пыльном архиве, — они не уходят окончательно.
Памяти его. И всех, кто ушёл так же внезапно, не успев попрощаться.
Архивная справка
ГУ ГАТО (Государственный архив Тульской области).
Ф. 3 (фонд).
Оп. 15 (опись).
Д. 319 (дело).
Л. 589 об.