Этого гения выдвигали на Нобелевскую премию по литературе четыре года подряд. Бунин считал его своим учеником и соперником. Куприн говаривал, что у этого писателя благородное сердце и твердая воля.
Книгами Владимира Владимировича зачитываются и по сей день: критики дотошно обсуждают его романы, именитые режиссеры ставят фильмы, а литераторы выискивают новые крупицы в его удивительной и многогранной биографии.
Будущий романист родился 10 (22) апреля 1899 года в городе на Неве. У Владимира Набокова богатая родословная: писатель говаривал, что предков его бабушки по отцовской линии можно проследить до 14 века.
Отца литератора – звали Владимиром Дмитриевичем. В 1887 году он окончил школу с золотой медалью. Владимир - старший олицетворял мужество, добропорядочность и честность. Он трудился юристом, был основоположником партии кадетов, а также слыл журналистом и политическим деятелем. Честь и достоинство были главными составляющими для Владимира Дмитриевича.
Мать писателя – Елена Ивановна – происходила из знатного рода: она была дочерью помещика и миллионера Ивана Васильевича Рукавишникова, совладельца Ленских золотоносных приисков.
Детство Владимира Набокова прошло в трехэтажном доме на Большой Морской улице, которая до Февральской революции считалась главным фешенебельным пристанищем для аристократических дам и господ. Также большое семейство отдыхало в своем имении Выра под Гатчиной или выезжало за границу – в Италию или Швецию. Родители старались дать своим детям достойное образование: они читали классическую литературу, а Бенуа и Добужинский приходили обучать их рисованию. Также юный Набоков не пренебрегал занятиями спортом: мальчик обожал теннис, футбол, катание на велосипеде и игру в шахматы. Известно, что в доме будущего гения литературы свободно говорили на трех языках: русском, французском и английском, причем последний одаренный мальчик освоил в совершенстве. Владимир Набоков вырос в доме с 50 слугами. Сын известного политика и выдающегося человека, он рос убежденным в своей исключительности. Глупым играм со сверстниками предпочитал чтение, шахматы и ловлю бабочек. К 17 годам он получил в наследство от дяди миллионное состояние и огромное имение.
После домашнего обучения Набоков поступил в Тенишевское училище, которое в свое время окончили поэт Серебряного века Осип Мандельштам, прозаик Николай Станюкович, публицист Олег Волков и другие известные литературные деятели.
Во время учебы юноша ревностно корпел над литературой и увлекался энтомологией, в особенности будущий писатель любил коллекционировать бабочек. Примечательно, что эти крылатые насекомые встречались в произведениях Владимира более 570 раз.
По слухам, в детстве Набоков был чрезвычайно влюбчив: когда ему было 15, он полюбил крестьянскую дочку Полю, а в 16 лет испытал чувства к пухленькой девушке небольшого роста Валентине Шульгиной. По воспоминаниям писателя, это была любовь с первого взгляда. Молодые люди втайне встречались и прятались от глаз родителей. По окончании гимназии Набоков обещал жениться на Тамаре (так писатель называл свою пассию), но после переезда в Крым их связь оборвалась. Шульгина стала прототипом Машеньки в одноименном романе.
Большевистский переворот нанес удар по многим семьям, и Набоковы – не исключение. Поэтому писатель вместе с родителями переезжает в Берлин – крупнейший центр русской эмиграции тех лет. Пока семья живет в столице Германии, Владимир получает высшее образование в Кембриджском университете, позже преподает английский язык, а также переводит американскую литературу. В 1922 году Набоков встречается со Светланой Зиверт, однако их союз не увенчался успехом: родители возлюбленной были против Владимира, так как считали, что писатель в то время не имел постоянной работы.
В 1925-ом литератор женится на девушке еврейского происхождения – Вере Слоним. Про Веру Слоним всему эмигрантскому Берлину было известно: эта девушка может все. Лихо водить автомобиль, печатать на машинке со скоростью пули, метко стрелять, решать интегралы, разбираться в боксе, вести сложное делопроизводство. Она могла выбирать себе любую судьбу, и выбрала; стала лучшей писательской женой XX века, музой, вдохновительницей лучших книг Владимира Набокова. Это Вера сделала избалованного Сирина великим писателем Набоковым, и это она вписала его имя во все мировые литературные энциклопедии.
В России Вера Слоним, дочка богатого лесопромышленника Евсея Слонима ходила в гимназию княгини Оболенской. Она отлично знала английский, французский и немецкий, мечтала изучать математику и физику. Писала стихи, много-много читала. После революции ее семья эмигрировала в Берлин. Уезжали в суматохе, через Ялту: лишь бы «успеть на белый пароход». До Одессы ехали поездом; в вагон вломились петлюровцы, прицепились к невысокому еврейскому пареньку, начали угрожать ему расстрелом. Пассажиры прятали глаза, только восемнадцатилетняя Вера сказала спокойно, но громко: «Не смейте ему угрожать! Он имеет право ехать в этом поезде, оставьте его в покое!». Самый наглый и здоровенный петлюровец мгновенно проникся уважением к смелой девушке, и дальше ехали под его защитой...
В Берлине Евсей Слоним начал издательский бизнес, Вера ему помогала, и сама понемногу занималась переводами и литературой.
Есть две версии знакомства Веры Слоним и Владимира Набокова, но по обеим выходит, что это она выбрала его. Сам Набоков рассказывал: на эмигрантском балу с пуншем, игрушками и цветами к нему подошла девушка в волчьей маске. Она увела его на прогулку и удивительно тонко, точно и умно говорила о его творчестве. Вторая версия – тоже про хитрую ловушку на нарцисса: Вера написала Набокову письмо, назначила свидание на мосту и весь вечер читала его стихи.
Набоков опешил от этого знакомства. Никто и никогда так его не понимал. Вера приняла его целиком, со всеми его чудачествами и капризами. Безумно влюбленный, он писал ей по два письма в день: «Да, ты мне нужна, моя сказка. Ведь ты единственный человек, с которым я могу говорить — об оттенке облака, о пении мысли и о том, что, когда я сегодня вышел на работу и посмотрел в лицо высокому подсолнуху, он улыбнулся мне всеми своими семечками»... Вера отвечала примерно на одно письмо из пяти. Эти письма не сохранились – она оберегала свой внутренний мир от посторонних глаз и всегда уничтожала улики. Вера была для Набокова волшебным подарком судьбы, и он всегда хорошо это понимал. И сам говорил, что без жены не написал бы ни одного романа.
Все набоковеды отмечают, что после женитьбы писатель внезапно сильно прибавил в мастерстве. Есть даже версии, что «все романы за Сирина писала Вера Евсеевна». Это было не так, но, как говорил племянник Набокова, именно Вера приучила писателя к регулярному труду. Она свято верила в гениальность мужа и создавала условия, в которых просто невозможно было не писать. Каждое утро она подавала ему завтрак: сок, яйцо, какао, красное вино – и уходила на работу. Набоков писал, иногда по 20 страниц в день, иногда по 7 строчек. В первые же годы их совместной жизни Набоков написал « Машеньку», потом «Дар», «Защиту Лужина», «Камеру обскура»...
Вера была его первым читателем, критиком и советчиком, секретарем, литературным агентом, музой, переводчиком. Ловила с ним бабочек. Была ходячей энциклопедией – ее феноменальная память хранила кучу цитат, дат и подробностей. Набоков ненавидел и не умел разговаривать по телефону, поэтому все телефонные переговоры вела Вера, а писатель стоял рядом. В 1934 году у Набоковых родился сын Дмитрий, который в будущем стал американским переводчиком (в том числе переводил произведения отца) и оперным певцом.
Рассказывают такую историю: перед женитьбой Набоков вручил Вере список дел, которыми он не умеет и никогда не будет заниматься:
· водить машину,
· говорить по-немецки,
· печатать,
· разговаривать с обывателями,
· складывать зонт.
Все это тоже для него делала Вера. А много позже, когда они переедут в Америку, она будет единственной домохозяйкой в Итаке, получившей в 1953 году разрешение на оружие. Браунинг Вера будет носить в дамской сумочке – так она станет еще и телохранителем своего мужа.
1936 год. Слава тридцатисемилетнего писателя Владимира Набокова набирает обороты – его произведения публикуются в лучших литературных журналах русской эмиграции. В Париже каждый его вечер становится событием, где слушательницы – восхищенные студентки – наизусть декламируют стихи обаятельного и тщеславного поэта, которого в Чехословакии ждут верная жена и трехлетний сын.
Она на пять лет моложе его. Незамужняя (недавно разведенная) блондинка с миндалевидными глазами и классическим профилем. Малознакомые люди характеризуют ее кокетливой и легкомысленной девушкой, близкие друзья – скромной, неуверенной в себе женщиной «нервного склада».
Ее зовут Ирина Юрьевна Гуаданини и она, разумеется, поэтесса. Правда, о ее единственном стихотворном сборнике знают только близкие друзья – остальные осведомлены лишь о том, что девушка зарабатывает на жизнь стрижкой пуделей. Они встретились во время его поездки в Париж. Знакомство происходило при матери Ирины, Вере Кокошкиной, которая, по слухам, всячески старалась «пристроить» дочь в качестве любовницы к знаменитым (Бунину) и подающим надежды (Сирину) писателям. В январе 1937 года Ирина пришла на выступление Набокова. Из зала они выходили вместе. Ирину восхищал поэтический талант Набокова, а Владимира – ее исключительная память на его стихи. Спустя какое-то время Набоков возвращается в Прагу – к жене и сыну. Он ведет непрекращающуюся переписку с Ириной, разрываясь между двумя женщинами. В середине апреля Вера Набокова получает анонимное письмо: четыре страницы, исписанные по французски, но – очевидно – русской рукой, на которых изложены все подробности увлечения Владимира «хорошенькой блондинкой, такой же взбалмошной, как и он». Писатель все отрицал. «Я и не сомневался, что «слухи» доползут до Берлина. Морды скользкие набить их распространителям! Мне, в конце концов, наплевать на гадости, которые с удовольствием говорятся обо мне, и, думаю, тебе тоже следует наплевать. Жизнь моя, любовь моя. Целую твои руки, твои милые губы, твой голубой височек», — писал он жене. Вера подозревает, что отправитель мать Ирины, Вера Кокошкина. «Неизбежная пошлость обмана. И вдруг совесть ставит подножку и видишь себя подлецом» (Письмо В. Набокова – И. Гуаданини, весна 1937) 29 июня Набоков вместе с Верой и сыном приезжают на Парижскую международную выставку. Набоков задерживается в Париже под предлогом переговоров с издательством «Галлимар» о продаже прав на издание «Отчаяния» на французском языке. Урывками он встречается с Ириной. Вечером 1 июля, ожидая ее прихода, он записывает в записной книжке: «Я люблю тебя больше всех на свете». Они провели вместе четыре дня. Отправившись на Ривьеру с Верой и Дмитрием, Набоков оставил Ирине блокнот, в котором она могла отсчитывать дни до его возвращения. - Я тоже хочу сказать тебе что-то о любви - о нашей любви, чтобы ты всегда помнила. Самое важное в нашей любви - это общность наших восприятий и оценки окружающего. Будем ли вместе или на разных полюсах, будешь ли ты в Ницце или в Чите, мы, как и сейчас, будем одинаково чувствовать, понимать и реагировать на все, что нас окружает. (И. Гуаданини, «Туннель») 7 июля Набоковы выехали в Канны. 14 июля 1937 Владимир признался жене, что влюблен в Ирину. Вера отвечает: «Если твои чувства так сильны – нужно ехать в Париж». Набоков, сделав паузу: «Сейчас не поеду». Он пишет Ирине, что жена не даст ему развод и отберет сына. Напоминает: «Канн полон тобой». Тайная переписка между Набоковым и любовницей продолжается до конца лета. Параллельно он пишет роман «Дар», главная героиня которого списана с Веры Набоковой. В августе Вера обнаруживает переписку. Набоков пишет об этом Ирине. Ирина отвечает, что готова приехать в Канны и сбежать вместе с ним. Владимир просит не делать этого. 9 сентября вместе с матерью она отправляется в Канны.
И надо дожить, чтобы завтрашний день Принес бы нам радость – письмо как поэму, Поэму о счастье – на вечную тему...
Она не скрывала своей ненависти к фашистам. А на дверях берлинских офисов появились таблички «евреям вход запрещен». Вера уже не могла работать, чтобы прокормить мужа и сына. Нужно было уезжать.
На рассвете разыскала дом писателя, стояла, смотрела на его окна. Радовалась – сегодня она его увидит. Набоков вышел из дома с маленьким сыном, Ирина бросилась к нему... а дальше все пошло совсем не так, как было в ее мечтах. Набоков отстранился: ну да, люблю, но с женой нас связывает целая жизнь, тебе лучше уехать.
Взял сына за руку и пошел на пляж. Ирина брела за ними, села в стороне на песок, смотрела... Вскоре к мужу и сыну присоединилась Вера. Ирина вдруг почувствовала странную дурноту: ее тошнило от писателя, от его мудрой и сильной жены, от этого моря, этого солнца. Она встала и пошла подальше от всего этого, и уехала в этот же день. От этой травмы Ирина Гуаданини никогда не оправится.
Писатель написал ей еще одно письмо: по требованию Веры попросил вернуть все его письма, « в них столько надуманного, не стоит их хранить». Но даже Вера не сможет окончательно прогнать эту странную женщину из набоковской головы. Ирина будет появляться в набоковских книгах, мелькать маленьким кошачьим лицом из-за плеча главного героя... «И все это мы когда-нибудь вспомним, — и липы, тень на стене, и чьего-то пуделя, стучащего неподстриженными когтями по плитам ночи. И звезду, звезду».
Так или иначе, любовь лучшего писателя и лучшей писательской жены смогла это выдержать. Он «отомстил» навязчивой любовнице в одном из своих знаменитых рассказов, «Весна в Фиальте», где наградил главную героиню, Нину, «лающим голосом», а в конце текста и вовсе «убил» альтер-эго бывшей подруги — Нина попала в автомобильную катастрофу со смертельным для себя исходом.
Вера и Владимир уехали в США, а Ирина осталась в Европе и спустя годы написала весьма откровенный роман «Туннель» об их отношениях с Набоковым.
В Америке Набоковых ждала привычная нищета. Было несколько знакомых, которые пускали к себе пожить и делились ношеной одеждой, была девушка-литературный агент, подарившая пишущую машинку. Но здесь Набоков стал профессором – сначала преподает в колледжах, потом в Стэндфордском университете, затем в Гарварде. Правда, лекции за него писала Вера, а иногда и читала, если писатель капризничал или болел. Студенты ее почитали и боялись. Называли «злющая ведьма Запада».
В Америке Набоков написал свою «Лолиту». Он три раза пытался сжечь рукопись, и каждый раз Вера успевала ему помешать. Однажды соседи расслышали, как миссис Набоков отгоняла мужа от бочки для сжигания мусора: «А ну пошел вон отсюда!». Ни одно американское издательство не приняло «эту мерзость».
Англичане посвятили этому вопросу заседание парламента. Роман решились выпустить только во Франции, а через год он занял первую строчку в списке мировых бестселлеров. Набоков наконец-то получил ту славу, которую, по мнению Веры, всегда заслуживал.
До последнего дня пара наслаждалась взаимным общением: они часами рассуждали о том, с каким цветом ассоциируется то или иное слово, или целый день ловили бабочек для домашней коллекции. На закате жизни Мастер признался: «Без моей жены я бы не написал ни одного романа».
Воркующею теплотой шестая --
чужая -- наливается весна.
Все ждет тебя душа моя простая,
гадая у восточного окна.
Позволь мне помнить холодок щемящий
зеленоватых ландышей, когда
твой светлый лес плывет, как сон шумящий,
а воздух -- как дрожащая вода.
Позволь мне жить, искать Творца в творенье,
звать изумленье рифмы и любви.
Не укоряй в час трудного горенья,
что вот я вспомнил ландыши твои.
Как тень твоя, чужой апрель мне сладок.
Взволнованно душа тебя зовет,
текучий блеск твоих дождей и радуг,
когда весь лес лепечет и плывет.
Твой будет взлет неизъяснимо ярок,
а наша встреча -- творчески-тиха;
склонюсь, шепну: вот мой простой подарок,
вот капля солнца в венчике стиха.
В последние годы жизни Владимир проживает в живописном городе на западе Швейцарии – Мотре – и занимается литературной деятельностью. Из примечательных романов, написанных Набоковым в этот период, можно выделить «Бледный огонь» (1961) и «Аду» (1969).
Летом 1977 года Владимир Набоков умер от тяжелой бронхиальной инфекции. Тело гения литературы кремировали и похоронили на кладбище Кларан. На могиле романиста написано: «Владимир Набоков, писатель».
«Лаура и ее оригинал» – последний и незаконченный роман литератора, опубликованный посмертно. Мэтр оставил завещание, чтобы рукопись уничтожили, однако вдова писателя ослушалась последнего желания мужа и незадолго до своей кончины попросила Дмитрия, чтобы тот исполнил волю отца. Но в 2008 году Дмитрий Владимирович решил, что незавершенный роман писателя должен выйти в свет.
Вера пережила мужа на 13 лет. Пока могла держать в руках книгу, переводила его романы. Как всегда, держала спину прямой, не позволяла себе раскисать. Но однажды вдруг сказала сыну: «вот бы нанять самолет и разбиться».
Она скончалась в 1991-м, в возрасте 89 лет. Несмотря на сложности в их отношениях, можно без сомнения сказать, что между ними была настоящая любовь — и письма Набокова к жене служат этому неопровержимым доказательством.
Отрывки из книги «Владимир Набоков. Письма к Вере», которая вышла в издательстве «КоЛибри» в 2017 году.
***8 ноября 1923 г.
Берлин — Берлин, Ландхаусштрассе, 41
Как мне объяснить тебе, мое счастье, мое золотое, изумительное счастье, насколько я весь твой — со всеми моими воспоминаниями, стихами, порывами, внутренними вихрями? Объяснить — что слóва не могу написать без того, чтобы не слышать, как произнесешь ты его, и мелочи прожитой не могу вспомнить без сожаленья — такого острого! — что вот мы не вместе прожили ее, будь она самое, самое личное, непередаваемое, а не то просто закат какой-нибудь, на повороте дороги, — понимаешь ли, мое счастье?
И я знаю: не умею я сказать тебе словами ничего, а когда по телефону — так совсем скверно выходит. Потому что с тобой нужно говорить — дивно, как говорят, например, с людьми, которых больше нет, — дивно, понимаешь, в значенье чистоты и легкости и душевной точности, а я — je patauge ужасно. Меж тем тебя можно ушибить некрасивым уменьшительным — оттого что ты вся такая звонкая, как морская вода, хорошая ты моя.
Я клянусь — и ... клякса тут ни при чем — я клянусь всем, что мне дорого, всем, во что я верю, — я клянусь, что так, как я люблю тебя, мне никогда не приходилось любить, — с такою нежностью — до слез — и с таким чувством сиянья. На этом листке, любовь моя, я как-то начал писать стихи тебе, и вот остался очень неудобный хвостик — я спотыкнулся. А другой бумаги нет. И я больше всего хочу, чтобы ты была счастлива, и мне кажется, что я бы мог тебе счастье это дать — счастье солнечное, простое — и не совсем обыкновенное.
И ты должна простить меня за мелочность мою — за то, что я с отвращеньем думаю о том, как — practically — я буду завтра отсылать это письмо, а вместе с тем готов отдать тебе всю кровь мою, коли нужно было бы, — трудно это объяснить — звучит плоско, — но это так. Вот, скажу тебе — любовью моей можно было бы заполнить десять веков огня, песен и доблести — десять целых веков, громадных и крылатых, полных рыцарей, въезжающих на пламенные холмы, — и сказаний о великанах — и яростных Трой — и оранжевых парусов — и пиратов — и поэтов. И это не литература, ибо, если перечтешь внимательно, увидишь, что рыцари оказались толстыми.
Нет — я просто хочу тебе сказать, что без тебя мне жизнь как-то не представляется — несмотря на то, что думаешь, что мне «весело» два дня не видеть тебя. И знаешь, оказывается, что вовсе не Edison выдумал телефон, а какой-то другой американец — тихий человечек, фамилию которого никто не помнит. Так ему и надо.
Слушай, мое счастье, — ты больше не будешь говорить, что я мучу тебя? Как мне хочется тебя увести куда-нибудь с собой — знаешь, как делали этакие старинные разбойники: широкая шляпа, черная маска и мушкет с раструбом. Я люблю тебя, я хочу тебя, ты мне невыносимо нужна... Глаза твои — которые так изумленно сияют, когда, откинувшись, ты рассказываешь что-нибудь смешное, — глаза твои, голос твой, губы, плечи твои — такие легкие, солнечные...
Ты пришла в мою жизнь — не как приходят в гости (знаешь, «не снимая шляпы»), а как приходят в царство, где все реки ждали твоего отраженья, все дороги — твоих шагов. Судьба захотела исправить свою ошибку — она как бы попросила у меня прощенье за все свои прежние обманы. Как же мне уехать от тебя, моя сказка, мое солнце? Понимаешь, если б я меньше любил бы тебя, то я должен был бы уехать. А так — просто смысла нет. И умирать мне не хочется. Есть два рода «будь что будет». Безвольное и волевое. Прости мне — но я живу вторым. И ты не можешь отнять у меня веры в то, о чем я думать боюсь — такое это было бы счастье... Вот опять — хвостик.
Да: старомодная медлительность речей,
стальная простота... Тем сердце горячей:
сталь, накаленная полетом...
Это кусочек моей поэмы — не вошедший в нее. Записал как-то, чтобы не забыть, и вот теперь — заноза.
Все это я пишу, лежа в постели, опирая листок об огромную книжку. Когда я долго ночью работаю, то у одного из портретов на стене (какая-то прабабушка нашего хозяина) делаются пристальные пренеприятные глаза. Очень хорошо, что я дошел до конца этого хвостика; очень мешал.
Любовь моя, спокойной ночи...
Не знаю, разберешь ли ты это безграмотное письмо... Но все равно... Я люблю тебя. Буду ждать тебя завтра в 11 ч. вечера — а не то позвони мне после 9 часов.
Владимир Набоков и Вера: я и моя тень
Апрель