Пётр, переваривая на ходу детали только что состоявшейся беседы с председателем, бодро шагал в сторону своего временного пристанища, когда заметил чье-то постороннее присутствие. Незнакомец был осторожен и практически ничем не выдавая себя. И, если бы не чересчур чувствительный слух Петра, вполне мог бы остался незамеченным. Подпустив преследователя к себе поближе, Петр резко кинулся к придорожным кусты, где схоронился незнакомец и выволок за шиворот на свет божий рыжего вихрастого паренька, да такого тощего, что через него можно было смотреть на просвет.
― Чем обязан столь пристальному вниманию, милейший? ― ласково поинтересовался Петр, слегка встряхивая паренька в воздухе.
― Я… ― визгливо отозвался мальчишка, но тут же, откашлявшись, придал голосу баса и важно заявил: ― Я ― Степан, пастухов пасынок. Я слыхал, ― уверенно продолжил он, несмотря на то что все еще оставался висеть на Петровом кулаке, ― там бабы у гумна балакали, что приехал сыщик из самой Москвы, девок нашенских шукать, и я, это… я вот в помощники пришел, вот что! ― на одном дыхании выдал мальчуган, косясь на Петра взволнованно. ― Лизка, то бишь Лизавета Ивановна, она… моя невеста она, в общем, была, ― багровея, как переваренный рак, добавил паренек. ― И я… я все сделаю, чтоб ее сыскать, вот вам крест, ― тут он размашисто перекрестился, ― вот вам крест, ей-Богу, все сделаю, что прикажете, вот то и сделаю, ― горячо заверил парнишка Петра, теперь уже глядя на него умоляюще.
— Вот оно, что, невеста стало быть… ― усмехаясь, ответил Петр, ― похвально конечно, но мне, знаешь ли, помощники без надобности, ― наконец разжав кулак, сообщил он пареньку. Мальчишка, не ожидавший столь стремительного обретения свободы, не успел крепко встать на ноги и рухнул костлявым кульком на проселочную дорогу, подняв пыльный вихорь. Петр же, перешагнув через незадачливого «помощника», зашагал дальше по своим розыскным делам. Однако паренек, резво вскочив, засеменил за Петром, не оставляя попыток убедить его в собственной чрезвычайной полезности:
― Я могу все что хотите делать, вот вообще все, даже из лука стрелять могу, меня папка научил, ― с гордостью заявил Степан. ― Могу в засадах сидеть, как шпиен. Я знаю как, нам кино привозили про них, про шпиенов, и я так же научился, как они… возьмите меня, а? Я вам пригожусь! Вот вам крест, ― снова перекрестился Степан, ― пригожусь, а еще я в деревне всех-всех знаю, могу молока свежего вам носить и хлеба, сразу из печи, яйца опять же могу, даже курицу, или утку, или гуся, хотите гуся? Я знаю, у кого можно дернуть… то есть это…по-заим-ство-вать, - пастушонок произнес по слогам трудное для деревенского мальчугана словечко.
Петр слегка притормозил, сбавляя темп, и развернулся к мальчишке. Пастушонок, следовавший за Петром по пятам, с размаху ткнулся Петру в грудь и тут же снова очутился сидящим в облачке дорожной пыли.
― Деревенских всех знаешь, говоришь… ― задумчиво произнес Петр, снова подхватив мальчишку за шиворот и ставя его на ноги. Пастушонок яростно закивал в ответ, глядя на Петра широко распахнутыми глазами. ― Пастуха пасынок, говоришь. Тут родился и тут же пригодился, ― внимательно, глядя на пастушонка протянул он. ― Возможно, некоторая польза от тебя все же будет, ― кивнул Петр. ― Гуся мне не надо, а вот свежие сведенья будут не лишними. Ты вот что, Степан, расспроси местных баб, вдруг они скажут для кого склеп на барском погосте соорудили. Очень важно выяснить, что там за упокойник сидит. Это для расследования нужно, ― добавил Петр, видя, как лицо паренька вытягивается от удивления.
Парнишка снова закивал курчавой головой и затараторил буквально скороговоркой:
― Я узнаю, вот вам крест, я все узнаю. Я в коровнике бабам помогаю. Ну, там, всякую тяжелую работу делаю, ну, там, бидон снесть, навоз раскидать или сена животине принесть. Так вот, ― трещал пастушонок пулеметной очередью, ― они, то есть бабы, меня шибко жалуют, завсегда в обедню сливочками теплыми поят, так вот под это дело я у их все и выспрошу, вот вам крест выспрошу, ― снова размашисто перекрестился паренек.
— Вот и умничка, ― похвал Петр пастушонка, ― можешь приступать вот прямо сейчас, ― добавил он, но мальчик не понял намека и продолжал во все глаза таращиться на Петра. Тот вздохнул и, легонько подтолкнув пастушонка в направлении деревни, велел тихо: ― Давай-ка, дуй в свой коровник и выполняй задание на совесть. ― На это раз мальчишка согласно кивнул, развернулся и спустя минуту скрылся с глаз. ― И до утра на глаза мне не попадайся! ― крикнул Петр вслед пастушонку. С наступлением темноты необходимо было посетить усадьбу, а там Петру никаких «помощников» уж точно не надо. Мало ли что или же кто в той усадьбе может обнаружится. В таком случае лишняя обуза Петру в лице мальчонки ни к чему. Да и разболтать парнишка мог в деревне, что чужак в проклятый дом полез, а так пусть занят будем делом. Вряд ли, конечно, это принесет практическую пользу, но под ногами хотя бы пастушонок путаться не будет. Однако уже спустя пару часов к Петру в дверь забарабанили.
На пороге, едва переводя дух и вытирая пот со лба, приплясывал пастушонок Степан. При виде Петра он неожиданно вытянулся по стойке «смирно» и торопливо загалдел, проглатывая слова:
― Ох, барин, батюшки мои, что творится! Поспешайте, барин, ой поспешайте! ― причитал парнишка, ― там такое! Там такое случилось! Батюшки мои! Беда там! Ой, беда! ― схватив Петра за рукав и пытаясь утащить за собою, не переставал голосить пастушонок.
― А ну, погоди, малахольный! ― резко одернул Петр мальчишку, ― остановись-ка и детально доложи, что там у вас произошло, ― строго потребовал он.
― Да что говорить-то! ― с досадой отозвался пастушонок. ― Еще одна сгинула! Мальвинка, Потапихина дочка, ― заявил мальчишка, досадуя на махровую непонятливость Петра. ― Ой, батюшки мои, что там творится! ― закачал снова головой паренек. ― Бабы все воють, что тот гудок с паровоз-машины. А сама Потапиха, ой страх какой! Ну это та, чейная дочка сгинула, так и совсем умом повредилась, косу на себе рвет, вот прям берет и клоки волосьев выдергивает! ― не переставая охал Степан, кивая в такт собственным словам, чтоб Петр и не подумал даже усомниться в том, что причина потревожить покой «сыщика» и правда уважительная. ― Батюшки мои, страх-то какой! Мальвинку сгубили, черти! ― внезапно жалобно взвыл пастушонок.
Петр нахмурился. Девочка Мальвина была пятой по счету, а это значит, что жертвенный цикл замкнулся и отыскать девушек живыми шансов крайне мало. Он весь подобрался и заторопился в деревню, надеясь выйти на супостата по горячим следам.
― Степан, а когда обнаружили отсутствие Мальвины? ― уточнил Петр у мальчишки на ходу. Степан утер рукавом чумазое лицо и отрапортовал:
― Дык вот теперь и обнаружили, а как обнаружили, так я к вам и побег со всех ног.
Получается, Мальвину выкрали практически средь бела дня, даже не дожидаясь захода солнца и наступления ночи, как это было в предыдущих случаях. Или же это невероятная глупость, или невероятная наглость … Будто похититель решил подразнить Петра, дерзко умыкнув у него прямо из-под носа очередную девицу. Чересчур нагло и опрометчиво. Однако же, насколько местный упырек самоуверен. Петр криво усмехнулся – чрезмерная самоуверенность или же гордыня, если по-простому никого до добра еще не доводила.
Спустя несколько минут Петр с пастушонком вошли в деревню и по характерному звуку, напоминающему рев тысячи сирен, сразу стало понятно, где находится эпицентр событий. На земле в истерических конвульсиях билась моложавая рыжеволосая женщина в одной нижней рубахе. Вокруг нее на некотором расстоянии толпились деревенские. Мужчины смотрели на несчастную с жалостью, женщины же подвывали в такт стенаниями, однако никто не решался ни подойти к ней, ни прикоснуться, видимо, боясь, что беда перекинется на них, точно грипп, воздушно-капельным путем. Петр вступил в толпу, и она, словно море перед пророком Моисеем, немедленно расступилась, беспрепятственно пропуская его к женщине. Петр склонился над рыжей. У той уже посинели губы, и она надрывно хватала воздух ртом, пытаясь наполнить легкие. Ее ярко рыжие волосы, убранные в растрепанную косу, изящно контрастировали с бледным лицом и красными от слез глазами. Рубаха бесстыдно сползла с плеча, оголяя соблазнительные округлости, пальцами рук женщина скребла землю, ломая ногти и истирая кожу в кровь. Выпрямившись, Петр огляделся и направился к распахнутой настежь калитке. Оказавшись во дворе, он медленно побрел вокруг избы, еле заметно принюхиваясь и внимательно всматриваясь себе под ноги. Под одним из окон в траве что-то неярко блеснуло. Петр нагнулся, и в руке у него оказалась тяжелая золотая монета, относящаяся к временам Крестовых походов. На монете был выгравирован витиеватый, узорный крест, а по ободку шла полуистершаяся надпись на латинском языке: E fructu arbo cognoscitur.
― «Древо узнаваемо по плоду», ― вслух перевел Петр. Подобные монетки уже встречались ему, и неоднократно. Однако как она оказалась тут, в глухой русской провинции ― вопрос, конечно очень интересный. Пётр сунул монету в карман и вернулся к калитке:
― Дверь изнутри, конечно же, была заперта, ― озвучил он, нисколько не сомневаясь, что это скорее факт, чем предположение. Тут он пристально всмотрелся в дворового пса, пристегнутого цепью к просторной будке. Судя по изрытой вокруг земле, псинка обыкновенно торчала снаружи своего жилища, поливая отборнейшим лаем всех и каждого. Сейчас же, несмотря на обилие людей, животное забилось глубоко в будку и даже косматого носа оттуда не высовывал.
― А он всегда такой смирный? ― кивая на собаку, спросил Петр, обращаясь ко всем разом.
― Что ты, милый, ― отозвалась одна из женщин, громко шмыгая носом, ― да ента шельма готов был голову отгрызть любому, без разбору.
― Никак родной сынок самого черта, ― закивала другая и поежилась, ― злющий кобель, как есть.
― Занятненько, ― отозвался Петр и двинулся в сторону рыжеволосой, однако на полпути свернул к колодцу и, наполнив забытое там кем-то ведро, вернулся обратно, опрокинув все содержимое ведра на голову рыдающей.
― Быстро, принесите что-нибудь на нее накинуть, не то околеет, ― потребовал Петр у женщин. Одна из селянок, немедленно засуетившись, сняла с себя вылинявший платок и набросила рыжеволосой на плечи. Петр же присел на корточки перед всхлипывающей, но уже несколько успокоившейся женщиной и скомандовал:
― Рассказывай, как было дело!
Не то холодная вода привела рыжеволосую в чувство, не то резкий приказ, однако женщина наконец-то открыла рот и начала говорить. Но ее и без того еле слышный сип потонул в многоголосом гуле. Все свидетели, как один, перекрикивая и обрывая друг друга на полуслове, вдруг разом начали излагать собственную версию события. Петр поджал губы и тут же добротно рявкнул на толпу сочувствующих:
― А ну! Цыц всем! Замолчите немедленно! Так, те, кто находился возле дома потерпевшей в момент происшествия - остались, остальные быстро разошлись! Ну же, живее! ― жестко и коротко скомандовал Петр.
Толпа принялась медленно редеть, наиболее любопытные товарищи покидать эпицентр происшествия особо не спешили, перешептываясь да переглядываясь, неторопливо удалялись и непрестанно оглядывались. Наконец, вокруг стало тихо, и Петр снова склонился над женщиной. Аккуратно опуская ладонь на ее оголенное, подрагивающее плечо, обратился к ней чуть мягче, чем прежде: ― Вероятно, вашу дочь еще можно спасти, поэтому сейчас очень важно, чтобы вы рассказали в самых мельчайших подробностях все, что происходило во время ее исчезновения. Любая мелочь может быть полезной, вплоть до лая собаки или кудахтанья кур.
Рыжеволосая тихо всхлипнула, поднимая полные отчаяния глаза на Петра:
― Донюшка моя… пропала, ― сухим и бесцветным голосом, едва перебирая слова, сообщила она, словно Петр в первую очередь нуждался в подтверждении этого факта. ― Кровиночка моя единственная, ― прижимая грязные пальцы к искусанным в кровь губам и плотно зажмуривая глаза, шептала несчастная мать. Ее распухшие от слез красные веки с выступающими пульсирующими венами едва подрагивали, а по щекам быстро-быстро текли прямо-таки потоки слез. ― Мы уже ко сну приготовились, ― не разжимая век и судорожно вздыхая, продолжила рыжеволосая, ― но тут зашелся Серый, и я пошла корову проверить… бывало, с хозяйством закрутишься, да и забудешь Мурку запереть. А она, шельма окаянная, потом по огороду шастает и все посадки топчет, паскуда рогатая… на двор я выскочила, в чем была. Мальвинка моя сама рвалась, да я не пустила, куда ― простоволосая да на улицу… Серый лаять перестал, поскуливал только, а Мурку я и правда, оказывается, не заперла… тут и бабы меня окликнули. У колодежу стояли, я с ими поздоровкалась, побалакали чутка, а уж потом в хату воротилась, а ее… Мальвинки моей, звездочки моей, уж и след простыл… ― закончила свой рассказ рыжеволосая. Рухнув на руки, она вся затряслась, словно в лихорадке, а потом опять завыла Иерихонской трубой.
Завывания резко ударили Петру по ушам, и он невольно поморщился. Очевидно, что из рыжеволосой ему больше ничего полезного не выудить. Раздраженно цокнув языком, Петр поднялся и, сложив руки на груди, принял крайне суровый вид. Все свое внимание он обратил на трех оставшихся селянок, тех самых, что были у колодца, когда случилось несчастье.
― Говорите коротко и по существу вопроса, ― распорядился он.
Женщины испуганно переглянулись и остались немыми. Петр, утомленно потер переносицу и, вопросительно приподняв брови, всех трех пробуравил таким угрожающим взглядом слегка потемневших глаз, что женщин аж озноб пробрал. Сперва заговорила самая старшая из них ― та, что укрыла рыжеволосую своей шалью, когда Петр окатил ее колодезной водой:
― Дочка Потапихина, то бишь ейная, пропала, ― неуверенно подала голос женщина, ― Потапиха вечером вскочила корову запереть на ночлег, а девки-то и след простыл, нет, как и не было, что корова языком слизала, ― повторила она слово в слово рассказ рыжеволосой.
― Поди, молодка совсем еще, только-только шестнадцатая весна минула, ― внезапно, тихо охая, вставила другая селянка.
— Потапиха с нами побалакала, а потом у хату воротилась, а там как выскочит, как зайдется криком. Мы к ей кинулись, а она голосит – дочка сгинула. Вон Зосимовна, — кивнула одна из женщин на самую старшую, - в хату побегла, а там и правда пусто.
― Кроме самой Потапихи вы кого-нибудь видели? ― чуть склоняясь к женщинам и строго вглядываясь в их испуганные лица, спросил Петр, но ответа получить не успел.
― Алена! Аленушка! ― вдруг из-за угла дома появился Савелий Никитич. Лицо его было раскрасневшимся от быстрого шага, картуз сдвинут на затылок, а рубаха выбилась из-за пояса брюк. Председатель бросился к рыжеволосой и, бережно подняв ее с земли, прижал к груди. ― Аленка, ответь мне, ну, ― ласково зашептал он рыжеволосой на ухо, ― неужели и правда наша Мальвинка, ну же, Аленка, отвечай, не молчи ты, окаянная! ― уговаривал Савелий Никитич женщину. Женщина едва кивнула, а с лица председателя вмиг схлынула вся кровь. Он побелел словно покойник и, не глядя больше на рыжеволосую, с отчаянной мольбой в глазах схватил Петра за руку и одними губами прошептал:
― Найди девку, по гроб жизни буду должон, только отыщи ее, слышь? Она… дочь она мне, ― еле слышно выдавил из себя председатель. Петру это было очевидно и без нелепых признаний, однако этот факт внес некоторый оттенок в ситуацию. Очередную девицу не просто так похитили, а в назидание председателю за то, что чужака притащил, сующего нос в это темное дело.
― Мне необходимо попасть в усадьбу, и как можно скорее, ― твердо объявил Петр, глядя на Савелия Никитича в упор.
Тот быстро-быстро закивал, сбивчиво оправдываясь:
― Ключи… конечно… конечно, у меня имеются от нее ключи. А ну-ка, бабье, ― небрежно обратился он к односельчанкам, пытаясь отнять от себя рыжеволосую, ― заберите-ка ее, что ли, ― однако женщина вцепилась в председателя намертво и не собиралась отпускать. Хватка была такой сильной, что у нее побелели костяшки пальцев. Председатель, сперва попытался отцепить руки рыжеволосой, но потерпев неудачу, склонил голову к ее уху и жестко прошептал: ― Прекрати выкобениваться, если хочешь увидеть дочку живой. У нас каждая минута на вес золота, а ты тут развела истерику, ― и не дожидаясь реакции женщины, грубо сбил ее руки со своей рубахи, оттолкнув ее в сторону трех женщин, с любопытством наблюдавших всю сцену из первых рядов. ― Пойдем, Петр Алексеевич, ― не глядя больше на рыжеволосую, обратился к Петру Савелий Никитич, ― ну же, скорее, ― поторопил он Петра уже на ходу. Когда они отошли на почтительное расстояние, Савелий Никитич извлек из кармана брюк массивную связку ключей на латунном кольце:
— Вот, нашли их под вазоном, на крыльце барского дома, ― сообщил председатель сдержано. ― Только когда туда пойдете, будьте… будьте очень аккуратны, ― тихо добавил он, ― этот дом не зря люди кличут проклятым. Через него, через это чертово сооруженье у нас все несчастия… это я точно знаю, ― прибавил он убежденно, виновата глядя на Петра.
Петр молча убрал ключи в карман собственных брюк. Он имел всестороннее представление о таких «неудобствах», как проклятие или же порча. Однако Петра одолевали сильные сомнения, что в этом конкретном случае девицы исчезали по вине какого-то страшного заклятия, наложенного на усадьбу старой ведьмой Ерошкиной. Как минимум потому, что эти самые заклятия никого не воруют из собственных запертых домов.
