Автор Наталья Елманова
Бедность и безлюдье Греции поразили и Карла Брюллова. Но он, выполняя условия договора с Давыдовым, внимательно изучал незнакомую страну, снимал виды с мест и архитектурных сооружений, а также запечатлевал уклад жизни современных греков.
Быстрота передвижения не позволила художнику заняться во время экспедиции масляной живописью, и работы его выполнены главным образом сепией, акварелью и чёрным карандашом. Помимо семнадцати акварелей, предназначенных для издания Давыдова, появился и ряд «вольных» тем, которые говорят об интересе Брюллова к героике национально-освободительной борьбы греческого народа. Таковы, например, сепии «Портрет инсургента Теодора Колокотрони», «Грек на скале», «Раненый грек, упавший с лошади».
Под давлением народа, Оттон I (первый король Греции в 1832-1862 годах из династии Виттельсбахов). вынужден был освободить из тюремного заключения вождя революционных греков, инсургента Колокотрониса, осужденного за организацию заговора против правительства. Приезд русских совпал с освобождением греческого народного героя. Брюллов не замедлил запечатлеть его. Примечательно, что Давыдов, возглавлявший экспедицию, целью которой было изучение страны и народа Греции, не проявил инициативы в знакомстве с Колокотронисом.
А вот рисунок, известный под названием «Горные охотники», возможно, изображает на самом деле членов экспедиции, преодолевающих сложные горные переходы.
Жизненной правдивостью, ясностью и простотой художественного языка отмечена акварель «Деревня Св. Рокка близ города Корфу».
До поездки в Элладу Брюллов, нужно отметить, не уделял внимания пейзажу как самостоятельному жанру, прибегая к изображению природы как к фону в портретах, исторических или бытовых композициях. Теперь же перед ним встала задача создания собственно пейзажных работ.
Мирака была расположена в знаменитой и прекрасной долине Олимпии, служившей некогда поприщем, куда собиралось всё греческое юношество. «Как переменилась она с тех пор, – пишет Давыдов, – когда Дарий, могущественный царь персов, восклицал с негодованием: «Что можно делать против таких людей, которые рискуют жизнью, чтобы приобрести масличный венок?» Теперь же долина представляла собою великолепную пустыню длиною в три мили; лишь кое-где видны были отдельные засеянные места, и нигде не наблюдалось никакого жилья. Но по-прежнему в изобилии росли дикие оливы, груши, мастиковые деревья и – аристократия здешних лесов – лавры и олеандры. Путешественники наши весьма желали осмотреть развалины храма Зевса (Юпитера), лежащие посреди ржаного поля и в углублении земли. Так что с определённого расстояния они были вовсе не видны, хотя и состояли из больших масс.
Греческий писатель и географ II века Павсаний отмечал, что храм этот отличался между прочими в Элладе своей пышностью и богатством. Не забудем, что именно тут находилась колоссальная хрисоэлефантинная (из золота и слоновой кости) статуя Зевса работы Фидия, признанная одним из семи чудес света.
Все откопанные к тому моменту французскими археологами части святилища были зарисованы К.П. Брюлловым.
«Рисунок, начатый Брюлловым, даст понятие как о прелестном виде моря, врезывающегося многими заливами с обеих сторон острова ... так и об этом древнейшем и массивном роде архитектуры, сооружавшей здания из огромных камней, многоугольной или четвероугольной формы, ничем между собой не связанных...
Мы нашли с помощью наших провожатых остатки знаменитого храма Юпитера Олимпийского... Приложенный рисунок Брюллова дает точное понятие о положении этого полуотрытого храма: прочие части погребены в земле».
Экспедиция тем временем продолжалась.
Давыдов и его спутники ехали узкой извилистой дорогой вблизи берега реки Алфей – быстрой, мелкой, часто переменявшей своё течение, пересекли две другие речки, Доану (древний Эриманф, где обитал поблизости легендарный вепрь, укрощённый Гераклом) и Руфию. Перед ними лежала Аркадия – поэтически переосмысленная страна безоблачного счастья.
Брюллов был в восхищении и находил, что яркость красок в природе здесь несравненно блистательнее, чем в Италии, а аркадские горные цепи по разнообразию форм превосходят Апеннины
Днём 4/16 июня показался городок Андрицена, и в здешнем трактире путешественников тут же окружила целая толпа местных жителей, которые с интересом расспрашивали Давыдова о России, например, водятся ли там двуглавые орлы и т.д. и т.п.
Остаток того дня и следующий посвящён был изучению самого лучшего по сохранности архитектурного сооружения античной Греции – храма Аполлона Эпикурейского в Бассах, близ города Фигалия.
«Вид самого храма, – читаем у Давыдова, – прекрасен и великолепен к югу и западу, с прочих сторон он закрывается высокими горами. Нельзя было избрать счастливейшего места для постройки его. Он стоит на диком камне, и, хотя землетрясения не пощадили его, он мог по крайней мере держаться несколько столетий и не претерпеть такого совершенного разрушения, как храм Олимпийский. Глядя на эти серые остатки храма, <…> на дубы, его окружающие, на отдалённое море и близкие горы, невольно вспомнишь стих нашего поэта: “Прошедшее для сердца вечно!”»
Воздвигнутый Иктином, автором прославленного Парфенона, в благодарность за избавление от чумы 430 года до н.э., храм сей находился очень далеко от главных греческих центров, в пустынной и, вдобавок, высокогорной местности. После долгих веков забвения, он был случайно обнаружен во второй половине XVIII столетия, а впервые детально обследован в 1810 году. Две акварели великолепно передают голубовато-серый тон мраморовидного аркадского известняка, из которого, за малым исключением, построен храм».
Итак, Пелопоннес остался позади, участники экспедиции, минуя Аргос, Навплию, руины Микен и Тиринфа, Коринф, перебрались в Аттику. Двенадцатого июня продолжили путь через Лепанто, Дельфы, Херонею, Платею, Марафон. Карл Брюллов без устали трудился, запечатлевая местные виды, и под его карандашом или кистью они приобретали монументально-эпический размах – «Долина Дельфийская с Парнасом», «Долина Херонейская», «Долина Итомская перед грозою».
«Перед нами была гора Диафорти, древний Лукаиос, которую Аркадийцы почитали жилищем Юпитера. Она явилась нам, окруженная всеми атрибутами царя богов. Тучи клубились около ее вершины и придавали свинцовый вид всей этой прекрасной, но дикой долине... Мы слышали отдаленный гром и видели орла, парящего над горою.
Из двух рисунков Брюллова один дает понятие о горе Диафорти и о странном отемнении ее, а другой об удивительном переходе красок, когда погода стала проясняться».
«Я возвратился в Триполицу, когда уже начинало смеркаться; и когда все художники, путешествовавшие со мною, собрались, все мы сели ужинать. Брюллов кончил два маленькие вида долин, пройденных нами после храма Аполлона. Краски его удивительно как натуральны и передают с необыкновенной верностью все цвета, которым подобных, по моему мнению, нельзя найти нигде, кроме Греции. Разговор Брюллова приятен, как картина, ибо он все замечал и кует новые слова для собственных мыслей. После ужина завязался жаркий спор об архитектуре. Речь шла о Пестуме, о Парфеноне, о прусском архитекторе Шинкеле, о патрицианских ложах и проч. и проч. Каждый остался при своем мнении, как то бывает обыкновенно. Брюллов вмешивался в разговор только изредка, как стрелок, который, выстрелив раз или два, но метко, потом выходит из сечи и наблюдает за ней в некотором расстоянии.
Брюллов сделал легонький рисунок всей долины, храма и отдельный— горы Апезас, на которой были приносимы жертвы Юпитеру и которая имеет форму большого натурального алтаря. Орлы, которых я насчитал шесть, парили над двумя утесами Пациасса. Я оставил дорогу и пошел с Брюлловым на каменную гору искать остатков храма... Эскиз Брюллова весьма для меня драгоценен, потому что он изображал вообще место, и будет мне напоминать также пасмурную погоду, в которой мы его видели».
После месячного путешествия по горным дорогам Греции экспедиция Давыдова прибыла в Афины.
Наконец, – Афины! Город, куда так стремились наши странники! Но и здесь их, несмотря на приветливость жителей, ждало определённое разочарование. «Вот уже неделя, как я в Афинах, – записывает Давыдов в свой дневник 28 июня/10 июля, – где удивляюсь славным памятникам прошлого и убожеству нынешнего города. Более разительной противоположности нельзя нигде видеть».
Да, конечно, священный Акрополь по-прежнему царил над Афинами. По-прежнему великолепны были Парфенон, Эрехтейон с его Портиком кариатид, Пропилеи, Одеон (театр) Герода Аттика. Однако здесь ещё громоздились чужеродные турецкие постройки, включая мечеть, и рабочие-греки только-только приступили к их сносу.
Между тем здесь, в Афинах, давыдовская экспедиция начала распадаться. Доктор Крамер по некоторым причинам вынужден был вернуться в Рим, а Карл Брюллов 1 (13) июля в результате неосторожного купания в Эгейском море, где он просидел часа полтора, спасаясь от полуденного зноя, получил сильный солнечный удар и на пару недель оказался прикованным лихорадкой к постели
«Среда 1/13 июля 1835.
Переход от трудной дороги к покойной теперешней жизни не обошелся для нас без худых последствий: Брюллов получил от неосторожного купанья в море, в котором сидел часа полтора во время полуденного жара, сильный солнечный удар. Болезнь началась болью в спине и лихорадкой и увеличилась невозможностью спать в нашей прозрачной квартире... По рекомендации посланника я просил лейб-медика короля, доктора Видмера, навещать нашего больного. Он уже два раза пустил ему кровь очень обильно, но лихорадка все его не оставляет, и больной часто бывает в бреду...Я могу проводить большую часть дня у постели Брюллова, который показывает редкое терпение и твердость.
Воскресенье 5/17 июля 1835.
Болезнь Брюллова все в одном положении, и он еще не вышел из опасности.
Среда 8/20 июля 1835.
Брюллову, слава богу, гораздо лучше и по всему видно, что здоровье его возвращается; он рисует разные фигурки на сосновом столике, который стоит возле его постели...»
Теперь Давыдов лишь в сопровождении архитектора Ефимова осматривал другие уцелевшие островки античности – Агору, храм Зевса Олимпийского, квартал Керамик, а также руины храма Посейдона на мысе Сунион (примерно в 70 километрах к юго-востоку от Афин). Интересно, что на колоннаде последнего среди множества туристических автографов XIX века сохранилась и подпись лорда Байрона.
Вскоре после этого Владимир Петрович, решивший осуществлять-таки намеченный план, двинулся в Малую Азию на русском корвете «Ифигения». Что до Брюллова, то его, по выздоровлении, взял на борт 18-пушечный бриг «Фемистокл», находившийся в распоряжении нашего посла в Турции В. А. Бутенёва и шедший с депешами рядом и тем же курсом.
«Четверг 16/28 июля 1835.
Я возвратился вчера вечером из Эгины, оставив на бриге «Фемистокль» Брюллова, для которого морской воздух полезнее Афинского... Общество, которое с такими великими надеждами и с таким предприимчивым духом отправилось со мною из Анконы, теперь рассыпалось... Доктор Крамер отстал еще в Афинах; Брюллов плывет за нами на «Фемистокле» в веселой компании знакомых и один только Ефимов остался неразлучным моим товарищем».
Июля 18/30 1835.
Под вечер, когда воздух несколько освежился, по приглашению капитана «Ифигении», поплыл я с ним на баркасе по заливу, в направлении к местечку, у которого с одной стороны оканчивается Смирнский залив. Только что отправились мы в обратный путь, как один из бывших с нами матросов указал нам на приближавшийся бриг, и мы скоро узнали нашего «Фемистокля». Он уже стоял на якоре, когда мы возвратились в Смирну. Нетерпеливо хотел я увидеться с моим спутником Брюлловым, чтобы распорядиться с ним насчет дальнейшего пути, но ему было уже не до путешествия по суше: он вкусил спокойную жизнь на корабле, хорошо снабженном всем нужным, и не хотел более подвергаться лишениям и опасностям пути, как, впрочем, не был любопытен посмотреть на Восток. У меня нет ничего из трудов его, кроме нескольких легких эскизов, и, бог знает, будут ли другие живописцы в состоянии сделать из них что-нибудь целое. Но с судьбой нельзя бороться. Жаль только, что я не мог заранее этого предвидеть.
«Фемистокль» и «Ифигения» отправляются завтра в Константинополь; Брюллов плывет на первом... (Давыдов. «Путевые записки»).
Г. Г. Гагарин.
«В 1835 году я встретил Брюллова в Афинах. Он оставался здесь, покинув общество нескольких литераторов и артистов, предпринявших было составление живописного и ученого сочинения о Востоке, по приглашению одного щедрого любителя наук и искусства. Предприятие это, однако ж, почему-то не приводилось в исполнение, а впоследствии и совсем рушилось. В это время злокачественная желтая лихорадка сильно развилась в Афинах, особенно свирепствуя между баварцами, недавно прибывшими с королем Оттоном и еще не свыкшимися с климатом Греции. Пришельцы умирали, как мухи, и Брюллов также чуть было не сделался жертвой страшной эпидемии. Но жестокая болезнь не отняла у искусства одного из лучших его представителей. Брюллов выдержал болезнь и стал медленно поправляться. Оставляя в это время Грецию, я пригласил его, уже выздоравливающего, с собою на бриг «Фемистокль», отправлявшийся под командой капитана Корнилова в Константинополь».
Командиром «Фемистокла» незадолго до того стал молодой капитан-лейтенант Владимир Алексеевич Корнилов, ученик адмирала М. П. Лазарева, будущий герой обороны Севастополя. Обладая всеми качествами, необходимыми для профессии военного моряка, Корнилов вместе с тем интересовался литературой и искусством; свободное от занятий с командой время он любил проводить в каюте за чтением, выписывал из России новейшие книги и журналы. Гагарин вспоминал, что между участниками этого плавания велись увлекательные беседы; сохранились его наброски, изображающие Брюллова и Корнилова в кают-компании.
Г. Г. Гагарин.
«Вскоре мы вышли в Архипелаг... Время было прекрасное, погода тихая... Тинос, Парос и другие очаровательные острова Архипелага приводили нас в восхищение. Воздух, море, небо, впечатления чудной природы,— все это соединилось вместе, чтобы вдохнуть в нашего художника здоровье и хорошее расположение духа. Брюллов был необыкновенно оживлен и весел во время нашего морского путешествия. Здесь нарисовал он свой акварельный портрет вместе с портретами моим, капитана и всех офицеров брига. Между тем плавание наше значительно замедлилось в Дарданеллах совершенно противным ветром и обратным течением. Множество судов под флагами различных наций неподвижно оставалось в проливе уже целые одиннадцать дней, ожидая попутного ветра.
Это обстоятельство послужило поводом к проявлению новой отличительной черты гениального художника: его проницательности. Не имея никакого понятия о мореходном искусстве, но обладая огромной наблюдательностью, Брюллов заметил, что в том месте Дарданелл, где пролив делает поворот, огибая берег, стремление воды, хотя и противное нам самою быстротой своей образует на некотором протяжении обратное течение вблизи самого берега. Кроме того, он заметил еще, что в момент захождения солнца в проливе ежедневно водворяется минут на пять совершенное безветрие. И вот великому художнику пришло в голову, что для выхода за поворот пролива на попутное течение стоило бы только нашему бригу попасть на эту узкую прибрежную полосу, чтобы, пользуясь вечерним пятиминутным штилем, добраться по этой полосе до попутного стремления. Замечание свое Брюллов сообщил капитану брига. Капитан согласился с возможностью такого маневра, но в то же время не решался привести его в исполнение, основательно опасаясь неудачи, последствием которой был бы стыд для русского экипажа перед лицом многочисленных иноземных свидетелей неудачной попытки.
Но Брюллов настаивал и не ослабевал в своих убеждениях и доказательствах до тех пор, пока не уговорил почтенного хозяина брига попробовать счастья. Бриг тронулся по направлению к берегу, и в то же время сотни любопытных глаз и десятки зрительных труб устремились на нас со всех судов, которые в течение одиннадцати дней разделяли с нами невольную неподвижность и бездействие. Очевидно было, что никто не понимал нашего маневра, и все считали его безрассудным. Каково же было всеобщее изумление, когда, попав на струю прибрежного стремления, наш бриг весьма легко проскользнул по ней до поворота пролива и вышел на более широкое место, где уже мог понемногу двигаться вперед с помощью искусного лавирования...
Громкие аплодисменты и крики приветствовали нас со всех кораблей,— и Брюллов торжественно принял на свой счет эту почесть, которой, впрочем, никто у него и не оспаривал... Тот же маневр другим судам не удался потому, что они пропустили 5 минут штиля, составлявшего существенное условие успеха...»
Зайдя по дороге в Смирну, «Фемистокл» 9 (21) августа бросил якорь в Константинополе, и там морской вояж Карла Павловича завершился.
«Августа 8/20 пятница 1835.
Два наши корабля, отправившиеся из Смирны за несколько дней до моего оттуда отбытия, только третьего дня прибыли сюда и стояли теперь на якоре в Босфоре. Северный ветер долго задерживал их близ устья Дарданеллов, но «Фемистокль» пробился через узкий пролив с удивительной ловкостью, и англичане, посещающие док Джозеппино, рассказывали мне, что капитан «Фемистокля» заслужил при сем случае удивление опытнейших английских моряков...» (Давыдов. «Путевые записки»).
Г.Г. Гагарин.
«Плаванье наше окончилось прибытием в Буюк-Дере, где мы и поселились. Я расположился с Брюлловым в одном и том же доме и даже в одной комнате. В это время общество в Буюк-Дере готовилось к домашнему спектаклю: разучивали «Медведь и паша». Брюллов с радостью принялся за декорации и так ревностно занялся ими, что даже не торопился осматривать Константинополь, и действительно не видел его до тех пор, пока не разделался с декорациями. Одно из этих случайных и торопливых произведений кисти великого художника может назваться истинным шедевром декоративного искусства и до сих пор сохраняется в доме австрийского посольства, где в то время был устроен театр».
«Августа 14/26 четверг. 1835.
Я застал большую часть моих знакомых в Буюк-Дере, весьма занятых приготовлениями к театральному представлению, в котором, разумеется, должны были участвовать актеры большого света, за неимением настоящих. Я узнал о приготовлениях потому, что ко мне прислали за моей широкой белой дорожной шляпой, полагая, что она может произвести большой эффект на сцене. Но вместо того чтобы отдать шляпу, я подумал: не сделаю ли еще лучше, если поеду сам на праздник... Я нашел Брюллова уже завербованного не в актеры, а в декораторы. Он написал прелестную декорацию, где игривость его гения выразилась в самых смешных сближениях. Счастлив человек, когда он может, подобно Брюллову, занимать и уединенную мастерскую и место в обществе!» (Давыдов. «Путевые записки»).
Г.Г. Гагарин.
«После декораций Брюллов принялся за изучение Константинополя, в котором все приводило его в восхищение; в особенности гречанки и армянки останавливали на себе его внимание. По целым дням Брюллов не оставлял константинопольских улиц и базаров и только поздними вечерами возвращался в нашу общую комнату...
По вечерам в это время иногда читал он Карамзина, и последствиями этого чтения были сначала многочисленные рассуждения о возможности существования русской национальной живописи, а потом основная идея будущей картины: «Осада Пскова». Идея этой картины создалась в его фантазии мгновенно, вдруг, и во всей своей полноте; в Буюк-Дере рассказывал он мне все подробности ее и даже набрасывал эскизы картины, и если бы в это время принялся он писать ее, то наверно картина вышла бы из рук его, как некогда Минерва из головы Юпитера, в полном величии…
Зиму провели мы в другом константинопольском предместье, в Пере, живя по-прежнему в одной общей комнате. Здесь Брюллов видимо скучал и тяготился среди официального, дипломатического мира; нередко искал он развлечения в шумных удовольствиях и возвращался домой в искусственно-развеселенном настроении духа. В таком состоянии Брюллов никогда не был в действительности весел, как другие; напротив того, он делался строптив, угрюм и неприятен в обществе».
Спустя несколько недель после прибытия в Константинополь Давыдов посетил Афон, а художник прожил в турецкой столице еще несколько месяцев, наполненных плодотворной работой. Оба были поражены нищетой жилых кварталов, населенных простолюдинами. Давыдов впоследствии писал об этом впечатлении: «… Удивляешься нечистоте, бедности и уродливости того, что прельщало нас издали. Улицы узки, кривы, нечисты, дома, сколоченные из досок и расписанные разными красками, заходят один за другой уступами и портят перспективу…»
Ноября 26 дня 1835.
Государь император высочайше повелеть соизволил: отъезд художника Ф.А. Бруни в Россию отсрочить до января месяца 1836 г. для окончания начатой им картины, изображающей Моисея; что же касается до художника Брюллова, то повеление по сему предмету сообщено посланником нашим в Риме таковому же посланнику в Греции для объявления оного г. Брюллову.
(Петров. Извлечение из определений Совета АХ)
«Брюллов находился в Константинополе, когда дошло до него высочайшее повеление явиться в Петербург для занятия профессорского места в Академии. Немедленно отправился он в путь и, через Одессу, прибыл в Москву, 25 декабря 1835 года». (Сомов).
«Путешествие в Грецию и Малую Азию было памятно Брюллову, во-первых, потому, что он в Константинополе опасно заболел и должен был расстаться с графом Орловым-Давыдовым, который с другими своими спутниками без него возвратился в Россию, а во-вторых, потому, что в Константинополе он получил высочайшее повеление ехать в Петербург и должен был отказаться от возвращения в Болонию. По выздоровлении Брюллов отправился в Одессу и выдержал там порядочный карантин. Жители Одессы 2 апреля 1835 г. дали в честь Брюллова обед, цель которого начальник края, граф Воронцов, высказал так:
«По поручению гг. директоров клуба я теперь предложу тост который, верно, будет принят с удовольствием. Всякий выпьет полный бокал за здоровье любезного нашего посетителя. Г-н Брюллов сделал честь имени русскому в чужих краях. В Италии, земле классической всех художеств, все восхищались его талантами. Теперь он возвращается на родину. Одесса поздравляет себя, что она первая из российских городов встречает его. Мы радуемся (прибавил граф Воронцов, обратившись к Брюллову), что мы первые из наших соотечественников уверяем вас в том уважении, в той благодарности, которую каждый русский чувствует к творцу «Последнего дня Помпеи».
Господа! Здоровье г. Брюллова». (М.И. Железнов. «Живописное обозрение»).
А заметки В.П. Давыдова под названием «Путевые записки, ведённые во время пребывания на Ионических островах, в Греции, Малой Азии и Турции в 1835 году» изданы были в Петербурге двумя частями в 1839-1840 годах. За них Владимиру Петровичу присвоили почётную учёную степень Эдинбургского университета. Император же Николай I в знак восхищения книгой пожаловал автору бриллиантовый перстень с вензелем.
Все оставшиеся у него рисунки и акварели числом 63 В.П. Давыдов собрал в альбом, который назвал "Voyage en Orient. 1835". Работы Брюллова были известны только по литографиям. Подлинные акварели пролежали в «Отраде», имении графа под Москвой. Лишь в советское время они стали известны широкой публике и заняли своё место в творчестве художника.
В январе 1836 года Москва радушно встретила прославленного автора «Последнего дня Помпеи», вернувшегося на родину. Брюллов, впервые попав в Москву, был очарован её древностями, белокаменной архитектурой, сохранившимися старинными русскими обычаями, московским хлебосольством и простотой. Здесь произошли его встречи с патриархом московских живописцев В. А. Тропининым, с Е. И. Маковским – основателем московского Художественного класса, со скульптором И. П. Витали, с А. С. Пушкиным, с директором московских театров, историческим писателем и драматургом М. Н. Загоскиным, с А. А. Перовским, известным в литературе под псевдонимом Антоний Погорельский.
В Москве Брюллов жил у писателя Алексея Перовского на протяжении полугода, где и написал картину на тему святочных гаданий. Приезд художника удачно совпал со Святками, во время которых, по традиции, девушки занимаются гаданиями. Художник поэтически воспринял сцену святочного гадания, быть может, недавно увиденного им в действительности. Москвичи восхищались той простотой «Светланы», которую они находили и в тропининских девушках.
Сам сюжет был навеян балладой В. А. Жуковского «Светлана» и является иллюстрацией к одному из эпизодов данной баллады.
«Вот красавица одна;
К зеркалу садится;
С тайной робостью она
В зеркало глядится;
Темно в зеркале; кругом
Мертвое молчанье;
Свечка трепетным огнем
Чуть лиет сиянье…»
В. А. Жуковский.
До революции картина находилась в коллекции графа В. П. Орлова-Давыдова, а затем была передана Нижегородскому государственному художественному музею, где хранится по настоящее время в удовлетворительном состоянии.
В 1836 году Брюллов стал профессором Академии художеств. По воспоминаниям Н. А. Рамазанова, он был одним из первых академических профессоров, кто заставил учеников пристально вглядываться в окружающую действительность.
Предостережение Владимира Давыдова стало пророческим, Карл Павлович Брюллов, слишком интенсивно работавший, сгорел быстро, скончавшись на 53 году жизни.