Накрахмаленный воротничок Платона Пантелеймоновича Похотливого резал его подбородок с истинно петербургским благородством. Стоя на углу Литейного проспекта, он созерцал весеннюю морось и размышлял о превратностях бытия. В его извилинах, как ему казалось, бурлила чистейшая гегельянская диалектика.
Мир вокруг виделся ему тонким полотном, где неоновые вывески корейских закусочных рифмовались с величием имперской архитектуры, а проезжающие мимо электросамокаты символизировали неизбежный кризис техногенной цивилизации. Платон Пантелеймонович поправил пенсне, которое он сегодня забыл дома, но отчетливо ощущал на переносице, и скорбно вздохнул о судьбах Отечества.
В этот момент из дверей букинистической лавки вышла дама. Она была обернута в узкое парчовое пальто, из-под огромной шляпы выбивались рыжие кудри, а в руке покачивался лорнет. Это была сама Зинаида Николаевна Гиппиус – легендарная «декадентская мадонна», непостижимым образом материализовавшаяся в Петербурге XXI века. Она посмотрела на лужу, затем на Платона Пантелеймоновича и обронила холодное, как невский лед:
– Какая метафизическая пустота в этой вашей современной сырости...
Платон Пантелеймонович замер. В его мозгу щелкнул невидимый тумблер. Высокая эрудиция и вековая культура мгновенно выстроились в безупречную, по его мнению, логическую цепочку, ведущую вглубь веков.
– О, сударыня! – воскликнул он, шагнув вперед и растопырив длинные пальцы. – Вы посягаете на самую суть! Метафизическая пустота, говорите? Но ведь еще Блаженный Августин писал о небытии как об отсутствии блага! А что есть благо в условиях петербургской синоптической аномалии? Это циклоны! Циклоны, сударыня, имеют круговое вращение. А круговое вращение, как доказывал Аристотель, есть форма совершенная. Но совершенство всегда стремится к воплощению в материи. А какая материя наиболее отзывчива на круговые движения? Разумеется, женское бедро! Да-да, Зинаида Николаевна, не кривите ваш утонченный рот! Вся ваша серебряно-вековая поэзия, все эти ваши «белые одежды» и «острые стрелы» – это же чистой воды сублимация нереализованного порыва к плотскому греху! Вы думаете, вы писали о Боге? Нет, вы тосковали по крепкому мужицкому объятию!
Гиппиус медленно подняла лорнет, глядя на оратора как на чумную крысу. Но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Поток его мыслей стремительно терял петербургский лоск, скатываясь по наклонной плоскости культурной деградации. Внутренний цензор отключился, карета эрудиции превратилась в тыкву, а благообразный господин перешел на язык подворотен.
– Что вы на меня вылупились, мадам? – засипел Похотливый, брызжа слюной на свой накрахмаленный воротничок. – Думаете, нацепили лорнет, так и святая? Да все вы, бабы, одинаковые, хоть в девятнадцатом веке, хоть в двадцать первом! Напишут стишков про выси горние, а сами только и думают, как бы за углами с кавалерами тискаться. Знаю я вашу породу! Небось, сидели в своей «Бродячей собаке», пили кофий, а глазками так и зыркали по сторонам – у кого штаны плотнее сидят. И вся эта ваша модернистская шваль туда же. Мережковский ваш – тюфяк, небось и прижать-то толком не мог, вот вы от скуки и выдумывали чертей с хвостами! А бабе черти не нужны, бабе нужно, чтоб ее по-простому, до хруста в костях, прижали к теплой стенке где-нибудь за ширмой, чтоб юбки трещали, а из прически шпильки летели во все стороны!
Зинаида Гиппиус молча сделала шаг назад, но Платон Пантелеймонович, окончательно растеряв остатки человеческого облика, навис над ней, тяжело и сипло дыша перегаром утреннего чесночного соуса.
– Ишь, губы накрасила, рыжая лахудра! – окончательно опустился до площадной брани Похотливый, хватая ртом воздух. – Метафизика у нее! Да у тебя на уме одна почесуха! Вон, посмотри на девок современных – ходят в штанах дырявых, жопы голые наружу, сразу видно – товар лицом. А ты зажалась в свое пальто, а под ним небось панталоны с начесом до ушей! Срамота! Тьфу на твой символизм, сучка ты драная, бревном небось в постели лежала и про андрогинов своих бредила, пока нормальные бабы на сеновалах визжали от восторга!
Зинаида Николаевна смерила его взглядом, в котором презрение смешалось с легким антропологическим интересом.
– Похотлив и глуп, – тихо констатировала она. – Типичный представитель грядущего хама.
Она резко повернулась и растаяла в сером петербургском тумане, оставив Платона Пантелеймоновича одного на углу Литейного. Он тяжело дышал, воротничок его окончательно размок от пота и дождя, а в глазах снова зажглась глубокая, меланхоличная мысль о судьбах мировой геополитики.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.