В этой серии: Грохот опрокинутого стула потонул в общем рёве зала, но кружка, разбившаяся о край стойки, звякнула так звонко, будто на миг вспорола весь шум бара. Ром плеснул на доски, смешался с грязной водой, табачной слюной и чьей-то свежей кровью. Скрипка у помоста фальшиво дёрнулась — музыкант сбился, выругался сквозь зубы и тут же снова вцепился в мелодию: ещё быстрее, ещё злее, будто хотел перекричать саму драку.
Уважаемые читатели.
Напоминаем, что некоторые серии наших сериалов содержат контент 18+. На этом канале такие эпизоды публикуются в цензурированной версии. Но если вы не против подобного материала и хотите прочитать полные версии серий с более откровенным контентом, то они доступны на нашем канале на платформе Boosty за небольшую плату по подписке. Оформляя подписку, вы не только получаете доступ к полным версиям и дополнительным материалам по всем нашим сериалам, но и поддерживаете нас и развитие нашего проекта.
Если же более откровенный формат вам не близок, вы можете с комфортом оставаться здесь и совершенно бесплатно читать цензурированные версии серий — без контента 18+, продолжая следить за сюжетом и приключениями героев.
Спасибо за ваше внимание и интерес к нашим историям.
В предыдущих сериях:
Внимание! Если вы не читали предыдущие серии возможны спойлеры.
Вдова обнаруживает, что загадочная пластина из наследства её покойного мужа может быть не просто древней реликвией, а ключом к пути, связанному с Хаш-Миром и скрытой камерой. Понимая, что все, кто раньше пытался приблизиться к этой тайне, исчезали или погибали, она скрывает свои настоящие открытия, уничтожает опасные документы и готовит ложную версию истории.
Старый доверенный человек Элиас предупреждает её, что поиски уже зашли слишком далеко и могут закончиться так же, как когда-то закончились для её мужа, но вдова отказывается отступать. Вскоре в её доме появляется влиятельный гость, который даёт понять, что знает о пластине и Хаш-Мире гораздо больше, чем должен. Он пытается купить артефакт и связанные с ним бумаги, но вдова не поддаётся.
Теперь она понимает, что тайна больше не принадлежит только ей, а опасность уже совсем рядом. Несмотря на предупреждения, вдова делает выбор идти до конца и решает собрать лучших людей для экспедиции к Хаш-Миру.
Пятеро против троих
Грохот опрокинутого стула потонул в общем рёве зала, но кружка, разбившаяся о край стойки, звякнула так звонко, будто на миг вспорола весь шум бара. Ром плеснул на доски, смешался с грязной водой, табачной слюной и чьей-то свежей кровью. Скрипка у помоста фальшиво дёрнулась — музыкант сбился, выругался сквозь зубы и тут же снова вцепился в мелодию: ещё быстрее, ещё злее, будто хотел перекричать саму драку.
— Слева!
Голос — резкий, женский — рассёк тесный, влажный воздух бара, как нож рассекает парусину. Мужчина с распухшей губой едва успел повернуть голову, прежде чем получил локтем в челюсть и рухнул спиной на стол, сметая игральные кости, нож и чужую тарелку с недоеденной рыбой. Рыба шлёпнулась на пол с мокрым, обиженным звуком.
Кто-то дико заржал.
— Пять к двум, что лысый не встанет! — гаркнули от двери.
— Да куда там, он же ещё шевелится, не гони!
— А я говорю — не встанет. Ставлю!
Третий мужчина — широкий в плечах, с канатными жилами на шее — бросился вперёд, явно решив схватить ближайшую девушку за волосы. Просчитался. Та ушла в сторону слишком ловко для той, кого он принял за лёгкую добычу: подставила бедро, рванула за запястье — и он с тяжёлым, выбитым из груди хрипом влетел грудью в край стойки. Доска ухнула, посуда подпрыгнула.
— Я же говорила: не начинай, если не уверен, что удержишь, — бросила она, не глядя на него.
Рядом другая девушка — красивая даже с разбитой губой и злой усмешкой — шагнула вперёд и ударила снизу вверх, коротко, точно. Нос у её противника хрустнул сухо, по-щепочному. Кровь брызнула на щёку, на ворот рубахи, на мокрые доски пола.
Бар жил вокруг них своей грубой, телесной жизнью. Моряки, грузчики, портовые с обветренными лицами теснились кругом; кто-то подбадривал, кто-то отступал, чтобы не попасть под горячую руку, кто-то уже совал монеты трактирщику, принимая ставки прямо поверх липкой от рома стойки. В тесноте тел, в сыром жаре, в злых вспышках смеха не было ничего необычного — порт любил такие сцены почти так же, как штормы, поножовщины и дешёвый алкоголь.
И всё же в этой потасовке чувствовался порядок.
Одна уходила вниз — другая уже входила справа. Третья не лезла вперёд без нужды, но парировала каждый опасный замах. Четвёртая успела перехватить бутылку за горлышко раньше, чем та стала оружием в чужой руке. Пятая стояла чуть позади, будто лениво, будто даже со скукой — но именно рядом с ней почему-то никто не задерживался дольше пары секунд.
Потом наступила пауза — странная, почти нереальная доля мгновения, когда драка ещё не кончилась, но воздух уже натянулся перед новым рывком, как мокрый канат перед обрывом.
Один мужчина сплюнул кровью и выпрямился.
Музыка снова сбилась.
Капля рома тяжело стекла со стойки на пол.
И в этом стоп-кадре бар наконец разглядел их ясно.
Пятерых.
Разных.
Опасных.
С растрёпанными волосами и сбитым дыханием, в распахнутых на шее рубахах, с обнажёнными предплечьями, блестящими от пота, с тёмными пятнами алкоголя и крови на одежде. Не случайных девчонок, по глупости ввязавшихся в беду, — а тех, кто слишком хорошо знает, как пахнет драка и как быстро нужно бить, чтобы потом не пришлось собирать себя по кускам.
— Ну? — тихо сказала одна из них, вытирая костяшки о юбку. — Кто ещё хочет проверить, одна ли я здесь?
И бар, ещё секунду назад гудевший хохотом и криками, ощутимо затаил дыхание.
Но лишь на один удар сердца.
Потом всё сорвалось снова.
Лысый, на которого уже ставили, с сиплым рыком оттолкнулся от пола и метнулся вперёд, сшибая плечом табурет. Кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся громче. Ром с края стойки ещё стекал на пол липкими дорожками, и доски под ногами сделались скользкими, предательскими.
— Я же сказала, — негромко произнесла та, что стояла в центре пятёрки, — не лезь второй раз, если первый не пережил с достоинством.
Это была Мирена.
Высокая, с тяжёлой волной тёмно-каштановых волос, отливавших в тёплом свете ламп медью и старым вином, она и в драке не теряла той опасной, почти невыносимой собранности, какая бывает у людей, привыкших входить в любую комнату так, словно она уже им принадлежит. Лицо чёткое, красивое, с прямой линией носа и неподвижным холодным взглядом, в котором злость не вспыхивала, а сгущалась в сталь. Даже теперь, среди опрокинутых стульев, разлитого рома и тяжёлого мужского дыхания, она держалась так, будто пространство само подстраивалось под её шаг, под её плечи, под этот сухой, беспощадный расчёт в каждом движении.
Она не махала руками и не тратила силы на ярость. Когда лысый кинулся на неё с пьяным, широким замахом, Мирена только сдвинулась в сторону — ровно настолько, чтобы удар прошёл мимо, — и коротко, почти без замаха, вбила кулак ему под рёбра. Не красиво. Не шумно. Сразу больно. Сразу правильно.
Он сложился, хватая воздух. Кто-то у двери присвистнул.
— Талья, справа.
Талья уже была там.
В ней не было холодной власти Мирены — была иная, не менее убедительная правда: правда крепкого тела, морской выучки и силы, которую не приходится доказывать дважды. Светлые волосы, остриженные в короткое каре, дракой тронутые лишь настолько, чтобы выглядеть ещё резче, обрамляли лицо с прямыми, жёсткими чертами — светлые глаза, решительный подбородок. Двигалась она просто и тяжело, без лишней грации, но в этой простоте было больше угрозы, чем в самой эффектной позе: широкая устойчивость шага, уверенная линия плеч, плотная, выносливая фигура человека, привыкшего держать удар и возвращать его с процентами.
Мужчина с багровым носом только начал разворачиваться, когда Талья врезалась в него всем корпусом, с грохотом впечатала в стол — посуда подскочила, жалобно звякнула, кружка покатилась и сорвалась с края, — и, перехватив его руку у локтя, вдавила вниз с такой деловитой жёсткостью, словно чинила заедающий корабельный рычаг.
— Сиди, — процедила она. — Мебелью прикидывайся, у тебя получается.
Он дёрнулся, пытаясь вырваться, и тут же зашипел сквозь зубы — она только сильнее вжала его в дерево. В этом было что-то грубое, надёжное, почти успокаивающее для своих — и очень плохое для чужих: если Талья бралась заканчивать, то заканчивала быстро.
Слева скользнула Савин — слишком лёгкая для этой грязной свалки, слишком красивая, и именно поэтому особенно опасная.
Смуглая кожа, живая, тёплая даже в тусклом трактирном свете; тёмные волосы, заплетённые в две тугие косы, блеснувшие, когда она резко повернула голову; открытое лицо с мягкими губами и насмешливым, почти праздничным изгибом рта — всё в ней сперва обещало не опасность, а удовольствие, и этим она пользовалась без малейшего стыда. Она двигалась как человек, который знает цену собственной привлекательности и умеет превращать её в оружие быстрее, чем другие успевают сообразить, что уже попались.
Мужчина замахнулся на неё размашисто — с той самоуверенностью, какой всегда грешат те, кто принимает улыбку за слабость. Савин ускользнула из-под удара так легко, будто не дралась, а танцевала между пятнами света и табачным дымом; одна коса скользнула по плечу, другая хлестнула по груди, когда она наклонилась. Потом она вскинула на противника сияющий, почти ласковый взгляд:
— Ну же, моряк. Не разочаровывай меня так рано.
Он зарычал и рванулся следом, уже уверенный, что прижал её к стойке. Именно тогда Савин, всё ещё улыбаясь, всадила колено туда, где мужская спесь особенно быстро вспоминает о собственной хрупкости. Он сложился беззвучно, с одним только сипящим вдохом, — и она добавила локтем в затылок: резко, грязно, безо всякой жалости.
— Вот так-то лучше, — обронила она и облизнула с губы каплю чужой крови, как лакомство.
Рядом, чуть в стороне от главной свалки, Лиора выглядела почти невозможной в этой вони рома, пота и злобы — слишком чистой линией среди беспорядка, слишком спокойной мыслью внутри грубой драки.
Тёмные волосы были собраны наверх с той строгой небрежностью, которая лишь подчёркивает изящество шеи и точность черт. Лицо тонкое, собранное, без лишней мягкости: внимательные глаза, прямой взгляд, суховатая красота человека, которого сначала запомнят по уму, чем по улыбке, — а потом уже не смогут забыть ни того, ни другого. На ней всё держалось ладно и аккуратно, даже здесь: движения не быстрые, а правильные; не резкие, а своевременные. Она не лезла в центр, не пыталась перекричать грохот, не тратила силы на ярость. Просто замечала раньше других.
Один из мужчин, до этого стоявший у стены и выжидавший, пока остальные устанут, едва качнулся вперёд — и Лиора уже взяла со стола тяжёлую глиняную кружку. Не швырнула наугад, как сделали бы в пьяной злобе, а коротко, точно, почти сухо ударила его в скулу в тот самый миг, когда он открылся. Раздался низкий, неприятный стук — как будто уронили мешок с песком на доски.
— Терпеть не могу людей без манер, — сказала она, отступая на полшага и ставя между собой и следующей угрозой перевёрнутый стул. — Особенно тех, кто вмешивается без приглашения.
И, не повышая голоса:
— Мирена. У стойки ещё двое.
— Вижу.
Но прежде чем Мирена успела повернуться, Найра подняла голову.
До этого она почти не говорила, и в этом полном грохота, хрипа, битого стекла и ругани баре её молчание было заметнее чужих криков. Тёмная кожа мягко ловила отблески огня, словно свет сам задерживался на ней чуть дольше, чем на других; густые кудри были откинуты назад, но отдельные пряди всё равно пружинисто выбивались у висков и щёк, делая лицо ещё живее — тонкое, настороженное, с глубокими глазами, в которых читалась не растерянность, а странная, почти звериная сосредоточенность слуха. В её теле не было ни Тальиной тяжести, ни Мирениной властной прямоты; Найра казалась гибче, текучей, почти музыкальней остальных, и всё же в этой мягкости жила иная, тревожащая точность.
Она двигалась так, будто слышала не сам удар, а его приближение; не крик, а то, что рождается в груди за миг до крика. Один из матросов шагнул к ней с оскалом, уже занося руку, — и Найра качнулась в сторону ещё прежде, чем кулак по-настоящему рассёк воздух. Не увернулась — заранее освободила для него пустоту. Его движение провалилось в ничто, и тогда она коротко, почти бесшумно ударила ладонью в горло, а следом — в ухо, ломая ему равновесие не силой, а знанием чужого тела.
— Не сегодня, — тихо сказала она.
Он, кажется, даже не понял, в какой именно миг проиграл.
Их было пятеро, и держались они так, будто не раз проходили через подобное: Мирена задавала ритм и видела всю картину разом; Талья закрывала собой опасные сближения; Савин срывала чужую самоуверенность в насмешку и боль; Лиора резала хаос на понятные линии; Найра слышала угрозу ещё в зародыше. Между ними мелькали короткие взгляды, резкие кивки, недосказанные команды — язык, которому не учатся за один день.
Когда Савин увлеклась и подошла слишком близко к стойке, Талья без слов толкнула к ней под ноги табурет, сбивая траекторию чужого броска. Лиора подставила ножку стула — и отступающий растянулся на липком полу под дружный рёв публики.
— Слишком много чести для такого ума, — заметила Савин, глядя на распластавшегося.
— Заткнись и работай, — буркнула Талья, не оборачиваясь.
— Как грубо. — Савин фыркнула, поправляя растрепавшуюся косу. — Ты так разговариваешь только потому, что соскучилась по ласке, моя радость.
— Савин.
— Молчу, молчу. Но имей в виду — должок.
Талья бросила на неё взгляд, в котором было обещание разобраться позже — и не обязательно словами.
И в этот самый миг драка изменилась.
Это случилось почти незаметно. Один из тех, кто до сих пор валялся у перевёрнутого стола и казался выбывшим, тяжело приподнялся на локте. В его ладони тускло блеснуло что-то неровное, зазубренное — горлышко разбитой бутылки, длинный стеклянный клык, по краю которого ещё стекал ром, готовый смешаться с тёмной, медленной кровью.
Музыка оборвалась — будто скрипач сам почувствовал нож на горле.
Крики стали ниже, осторожнее.
Даже пьяная толпа умеет чувствовать тот миг, когда потасовка перестаёт быть забавой и в ней приоткрывается настоящая, голодная жестокость.
— Мирена, — тихо сказала Найра.
Она услышала это раньше всех — раньше, чем хрустнуло стекло, раньше, чем мужчина успел оттолкнуться от пола.
Он рванулся к Савин, которая стояла к нему боком, ещё с полуулыбкой на губах, уверенная, что опасность уже схлынула.
— Савин!! — рявкнула Талья.
Но раньше, чем та успела обернуться, Мирена уже сдвинулась с места. Быстро, жёстко, без колебания. Она врезалась плечом в Савин, отбрасывая её в сторону, — и осколок лишь полоснул по ткани рукава, не достав до кожи. Ткань разошлась с сухим, тонким треском. В следующий миг Мирена перехватила запястье нападавшего обеими руками, резко выкрутила вниз — что-то в его кисти хрустнуло, и стекло выпало на пол.
Мужчина заорал.
Талья тут же впечатала его лицом в стойку. Дерево глухо ухнуло.
— Всё, — сказала она. — Доигрался.
Но Мирена не отпустила сразу. Её пальцы ещё секунду держали его руку, и в лице у неё не было ни злости, ни запала драки — только тот ледяной, страшноватый контроль, от которого вокруг сразу становится тише.
— Я предупреждала, — произнесла она негромко. — Руки, кулаки, дурь — ещё можно списать на ром. Стекло — уже нет.
Мужчина задыхался, прижатый щекой к мокрому дереву стойки.
— Пошла ты… сука…
Мирена наклонилась так близко, что её дыхание тронуло ему висок.
— Уже иду. Но не за тобой.
На секунду их лица оказались совсем рядом — её спокойное, его перекошенное от боли и злобы. Вокруг пахло кровью, крепким алкоголем, потом, жаром множества тел и морской солью, въевшейся в стены так глубоко, что её, кажется, не выскоблить ни щёлоком, ни временем.
Савин медленно выпрямилась, переводя дух, и провела пальцами по месту, где только что мог бы пройти осколок. Под пальцами была тёплая, целая кожа. Она усмехнулась — не сразу.
— Хорошо толкаешь, — хрипло сказала она Мирене.
— В следующий раз следи за спиной.
— Если ты продолжишь так меня спасать, я могу привыкнуть.
— Не мечтай, — слишком быстро отрезала Талья.
Савин повернула к ней голову и усмехнулась шире, несмотря на ссадину у губы.
— Вот это я понимаю — забота. С железом в голосе и всё такое.
— Савин.
— Молчу.
Найра, всё ещё настороженная, перевела взгляд к дальнему углу бара, туда, где в полутьме за дымом и качающимися лампами кто-то слишком поспешно отвернулся — так отворачиваются, когда хотят что то сделать из подтяжка.
— Там ещё один, — тихо сказала она.
Мирена выпрямилась.
Трактирщик нервно вытер стойку грязной тряпкой и крикнул:
— Достаточно! Все к чёрту отсюда!
Савин фыркнула.
— Обожаю гостеприимство этого города.
Мирена бросила быстрый взгляд на своих. На Талью — злую, ещё горячую, готовую продолжать. На Лиору — уже собиравшую в уме детали, складывавшую их в схему, которую остальные пока не видели. На Найру — с её внимательным, тревожным взглядом по углам. На Савин — улыбающуюся так, будто всё это было ей почти в удовольствие, хотя дыхание у неё ещё сбивалось, а пальцы заметно подрагивали.
И коротко сказала:
— Хватит. Уходим. Сейчас.
— А этот? — спросила Талья, сильнее вжимая мужчину в стойку.
— Оставь.
Талья наклонилась к самому уху прижатого и понизила голос почти до шёпота:
— Слышал, красавчик? Тебя велено оставить. Или тебе так нравится, как я тебя держу, что хочется ещё?
Он только захрипел.
— Талья. Заканчивай, — холодно бросила Мирена.
И именно тогда блеснул нож.
Свет лампы скользнул по узкому лезвию так холодно, что трактир будто разом протрезвел. Шум не стих — он изменился: в нём появилась та короткая, звериная пауза, когда все ещё дышат, но уже понимают, что игра кончилась и начинается что-то другое, за что ставок не принимают.
— Нож, — резко сказала Мирена. Голос её не поднялся, но стал жёстче стали. Савин — уведи взгляд.
— С радостью, — выдохнула Савин и шагнула первой.
Она не бросилась в драку — наоборот, скользнула вбок, поймала взгляд вооружённого мужчины и улыбнулась той самой раздражающе спокойной улыбкой, от которой горячие головы теряют остатки рассудка быстрее, чем от пощёчины.
— Ну? — мягко сказала она. — Только это и умеешь — махать железом, когда кулаков не хватило?
Он дёрнулся к ней именно так, как и нужно было. Савин уже ушла с линии движения — легко, почти беззвучно, словно её тело заранее знало, где окажется удар. Лезвие рассекло пустоту с тонким, хищным посвистом.
— Сейчас.
Талья врезалась сбоку мгновенно и жёстко: ладонью по запястью, плечом в корпус. Нож со звоном отлетел под стол. В ту же секунду Лиора, не теряя ни мига, шагнула вперёд и коротким, выверенным ударом ребром ладони в основание шеи выключила противника из драки. Он осел на пол беззвучно, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
Второй рванулся на Мирену — но она встретила его без ярости, одной холодной механикой: перехватила локоть, довернула, направила чужой вес мимо себя. Мужчину швырнуло в стол; дерево хрустнуло, кружки посыпались на пол вместе с матерной руганью и битым стеклом.
Третий ещё держался — тяжело дыша, озираясь, будто надеялся, что числом всё можно вернуть. Он посмотрел на товарища у пола, на нож под столом, на Мирену, уже шагнувшую к нему, — и вся охота вышла из него разом.
— Вот и умница, — сухо заметила Лиора.
— Вы мне пол «Тёмной бухты» разнесли! — заорал трактирщик из-за стойки. — Либо платите за все, либо проваливайте к чертям, пока я стражу не позвал!
— Считай это пожертвованием на обновление интерьера, — бросила Мирена и швырнула на стойку горсть монет. Они зазвенели по мокрому дереву, и одна, кружась, скатилась в лужу рома. — На новые стулья хватит. На новые манеры — вряд ли.
Кто-то из угла хрипло расхохотался. Кто-то зло зашипел им вслед. Но девушки уже не смотрели назад.
— Уходим, — сказала Мирена.
И они вышли — сами, быстро, слаженно, прежде чем драка успела обрасти новой волной.
Дверь трактира с треском захлопнулась за их спинами, и сразу стало легче дышать.
Ночной порт обдал их сырой солью, запахом тины, дёгтя и мокрого дерева. Где-то в темноте поскрипывали снасти, глухо били мачты одна о другую, и чёрная вода в просветах между складами дышала тяжело, как большое спящее животное — медленно, ровно, с редкими, гулкими вздохами о сваи. Огни фонарей дрожали в тёмных лужах, вытянутые отражением в длинные золотистые полосы, и по этим дрожащим отблескам пятеро шли быстро, ещё не до конца выйдя из ритма драки.
Савин первой согнулась пополам от короткого, неверящего смеха.
— О, проклятье, — выдохнула она, прижав ладонь к боку. — Видели его лицо? Видели?! Когда нож улетел под стол, а он ещё две секунды стоял и делал вид, будто всё контролирует?
— Ты смеёшься как чайка, укравшая чужую рыбу, — заметила Лиора.
— Неправда. Чайка смешнее.
— И тупее, — сухо добавила Мирена.
Но уголок её рта всё-таки дрогнул.
Они свернули в узкую улочку между канатной лавкой и заколоченным складом. Здесь было темнее — только редкие фонари выхватывали из мрака мокрые камни мостовой да чьё-то выброшенное тряпьё у стены. Шаги отдавались гулко, и эхо возвращалось чуть позже, чем следовало бы, — словно кто-то невидимый запаздывал шагом.
Талья шла чуть впереди, на ходу оправляя куртку и морщась так, будто её больше раздражала порванная строчка на рукаве, чем сама драка. На нижней губе у неё темнела тонкая полоска крови.
Найра, не говоря ни слова, поймала её за локоть.
— Стой.
Талья послушно остановилась. Найра достала из кармана платок — чистый, как всегда, что удивляло каждый раз заново, — и очень осторожно коснулась её разбитой губы. Талья дёрнулась было, но не отстранилась.
— Это царапина, — буркнула она.
— Именно поэтому ты не умрёшь, если постоишь спокойно три секунды, — тихо ответила Найра. Пальцы её двигались мягко, медленно, с какой-то осторожной точностью.
Талья смотрела поверх её плеча. Куда угодно, лишь бы не в лицо.
Савин прыснула.
— О, я обожаю, когда с тобой разговаривают как с упрямой маленькой собачкой.
— Ещё слово, — не разжимая губ, отозвалась Талья, — и я проверю, как ты смеёшься без двух зубов.
— Вот, — ровно сказала Лиора. — Теперь мы точно вернулись к семейной атмосфере.
Девочки двинулись дальше уже более медленным шагом.
Мирена шла рядом молча, вытирая костяшки уже своим платком. На жёлтом свету стали видны содранная кожа и припухлость на пальцах, тёмная полоска крови вдоль сустава. Она посмотрела на руку без всякой жалости — как на рабочий инструмент, который придётся чинить позже, между делом, в каюте, при свече.
Савин тут же потянулась к её фляге, торчавшей из-за пояса.
— Отдай, — сказала Мирена, даже не глядя.
— Тебе все равно нельзя. Ты сейчас начнёшь снова смотреть на мир как на список ошибок.
— Я и так смотрю на него именно так.
— Поэтому и нельзя.
Савин ловко выдернула флягу, отступила на шаг и сделала глоток. Талья тут же отобрала её — у самой Савин.
— И тебе тоже. После рома в трактире не хватало только этого.
— Какие вы все заботливые. Я тронута до глубины своей чёрной души.
— Нет, — возразила Лиора. — Просто ты становишься ещё разговорчивее, и это начинает напрягать всех.
Савин с оскорблённым достоинством приложила руку к груди.
— Вы раните меня.
— Жаль, что не сильнее, — отозвалась Талья.
И тут они все разом — как бывает только у людей, которые давно знают друг друга и одинаково чувствуют миг, — снова рассмеялись. Не громко, не театрально, а тем смехом, который приходит после опасности: когда тело ещё дрожит от сброшенного напряжения, а сердце всё ещё стучит слишком быстро, будто не верит, что можно просто идти по тёмной улице и дышать.
Смех затих не сразу. И когда затих — стало слышно, как далеко, за крышами, монотонно звонит портовый колокол, отмеряя чью-то ночную вахту.
Мирена первой нарушила это облегчённое молчание.
— Так с чего всё началось, девочки? Вас на минуту оставить нельзя!
Савин мгновенно вскинула подбородок, изображая невинность, но отвечать не стала. Вместо неё, к удивлению всех, заговорила Талья:
— Когда я пошла за выпивкой, у барной стойки один из них схватил меня за талию, нагнул и примерился к моему заду своим пахом, двигался, имитировал как будто трахает меня при своих дружках. А потом еще и спросил, одна ли я здесь?
— Тварюга! Не на ту нарвался. Выяснил что не одна. — протянула Савин с почти церемонной ненавистью.
— Я сначала вежливо убрала его руки, — продолжила Талья.
— А потом так же вежливо сломала ему нос? — мягко уточнила Лиора не дав Талье договорить, с тем ледяным спокойствием, которое делало её самые язвительные реплики особенно точными.
Талья дёрнула плечом.
— Это уже он сам помог.
— Поразительно, — негромко заметила Мирена. — Мужчины в порту постоянно помогают себе лицом о чужие кулаки.
Она не повернула головы. Но шаг её на полтакта замедлился — ровно настолько, чтобы оказаться плечом к плечу с Тальей.
Ветер тронул края курток, донёс далёкий хохот с причалов, плеск воды о сваи и сухой, редкий стук — кто-то припозднился с делами на пристани. Несколько шагов все молчали. Не тяжело — просто молчали. Так молчат, когда хотят, чтобы рядом стало теплее, а не громче.
Савин первой смягчила эту паузу.
— Если уж честно, — сказала она, и в её голосе снова появилась знакомая лёгкость, но осторожная, бережная, — я думала, ты сломаешь ему не только нос, Тали.
— Я тоже, — призналась Талья.
— Я рассчитывала минимум на челюсть, — заметила Лиора.
— И на руки, — спокойно добавила Найра. — Те самые.
Все посмотрели на неё. Найра пожала плечом.
— Что? Я бы сломала руки, и еще кое-что, что бы он так больше не двигался.
— Найра, родная, — нежно проговорила Савин, — ты сейчас была страшнее нас всех вместе взятых. Я обожаю.
— Я берегла мебель, — сухо ответила Талья.
— Враньё, — отозвалась Мирена.
— Чистое.
— Лучшее из всех, что я слышала за неделю, — добавила Лиора.
Талья усмехнулась и, не глядя, поправила Мирене съехавший ворот куртки. Движение вышло коротким, привычным, почти сердитым — и оттого ещё более нежным. Мирена позволила; только бросила на неё быстрый взгляд — тот самый, который у неё заменял слова «спасибо» и «не сейчас» одновременно.
С другой стороны Савин поймала руку Лиоры.
— Покажи.
— Что?
— Костяшки. Не изображай из себя святую мученицу науки.
Лиора закатила глаза, но руку показала. Кожа на двух пальцах была сбита, ранка уже подсохла тёмной коркой.
Савин цокнула языком, выудила из кармана маленькую баночку с чем-то резко пахнущим — травами и ещё чем-то острым, незнакомым — и, прежде чем Лиора успела возмутиться, мазнула ей по костяшкам.
— Ай!
— Это за кружку, — сказала Савин. — Великолепный удар, кстати.
— Благодарю. Ты тоже довольно убедительно изображала идиотку.
— Изображала?
— Очень убедительно. Местами я почти поверила.
Найра тихо засмеялась — редкий, мягкий звук, от которого все почему-то сразу обернулись к ней.
— Что? — спросила она, и в глазах её мелькнуло почти невинное удивление.
— Ничего, — сказала Мирена. — Просто приятно осознавать, что все в порядке.
Найра посмотрела на неё долгим тёмным взглядом и чуть пожала плечом.
— Пока — да.
Это прозвучало бы мрачно от кого угодно другого. От Найры — просто честно. И никто не стал переспрашивать, что значит «пока».
Они вышли ближе к набережной. Здесь ночь становилась шире: за домами открывался порт, чернеющий лес мачт, огни кораблей на воде, цепочки фонарей вдоль причалов. В лужах дрожали отражения золотых огней улицы; ветер тянул запах смолы, рыбы и того особого, ни на что не похожего духа большой солёной воды, который не спутаешь ни с чем. Где-то далеко выл пьяный, где-то ругались грузчики, где-то кто-то пел слишком грустную песню и слова уносило прежде, чем удавалось их разобрать.
Савин вздохнула полной грудью.
— Всё. Теперь мне хорошо.
— После драки? — спросила Лиора.
— После того, как мы из неё вышли, — поправила Савин. — Это разные вещи.
Мирена кивнула, и на этот раз в её лице было только усталое, взрослое согласие.
— Да, — сказала она. — Иногда лучше просто уходить первыми.
Никто не спорил. Им и не нужно было. Это было не правилом — а привычкой выживания, выученной слишком давно и слишком дорого, по людям, которые этого правила не знали.
Талья сунула руки в карманы, покосилась на остальных и буркнула:
— Есть хочу.
— Слава богам, — отозвалась Савин. — А то я уже начала думать, что удар по губе повредил тебе личность.
— Заткнись.
— Нет.
— Заткнись по-хорошему.
— А по-хорошему вообще не умею.
— Девочки, — сказала Мирена без особой строгости.
— Это она первая! — немедленно ответили Савин и Талья в один голос. И сами тут же переглянулись, словно эта одновременность их обеих оскорбила.
И тут уже даже Мирена рассмеялась — коротко, негромко, но по-настоящему. От её смеха у Найры на щеке дрогнула короткая, почти незаметная улыбка.
Они пошли дальше, теснее сбившись в одну линию, задевая друг друга плечами, деля одну флягу на пятерых, перебрасываясь колкостями — с той нежностью, какая бывает только у людей, прошедших рядом через достаточно грязи, страха и ночей, чтобы уже не нуждаться в красивых словах. Со стороны их можно было принять просто за уставших женщин, возвращающихся из трактира.
Но в том, как Мирена всё ещё шла чуть впереди; как Лиора, не оборачиваясь, отмечала каждый тёмный проулок; как Талья невольно держала внешнюю сторону улицы, ту, что ближе к темноте; как Савин не переставала превращать усталость в шутку, а Найра — тишину в опору, — было что-то цельное, редкое и очень настоящее.
Их можно было победить числом.
Их можно было подстеречь.
Их можно было недооценить — один раз.
Но разъединить их было бы куда труднее.
* * *
В это самое время дверь трактира снова отворилась.
Не распахнулась, как от пинка, и не хлопнула, как от ветра, — а отворилась ровно настолько, насколько было нужно, и так же ровно закрылась. Сам этот звук — короткий, аккуратный — был в «Тёмной бухте» почти неуместен.
Трактирщик, всё ещё собиравший с пола осколки и ругавший чью-то мать, даже не сразу поднял голову. Только когда на стойку легла тонкая, чистая перчатка — слишком дорогая, слишком сухая, слишком уместная для кабинета, но не для этой портовой дыры, — он мрачно выпрямился, отёр ладони о фартук и взглянул вверх.
Перед ним стоял человек в тёмном, безупречно сидящем сюртуке. На сапогах не было ни грязи, ни рыбьей чешуи, ни единого следа здешней ночи — будто он не шёл сюда переулками, а возник прямо у стойки. Лицо казалось спокойным, почти вежливым, но от этой вежливости почему-то становилось неуютно.
Свет лампы лёг на него странно — слишком ровно, без той дрожи, с которой огонёк ласкает всех остальных в зале. Будто пламя его сторонилось.
— Добрый вечер, — произнёс он.
Голос был тих и чист, без портового акцента, без хрипотцы.
Трактирщик сплюнул в ведро под стойкой.
— Для кого как.
Незнакомец слегка улыбнулся — едва-едва, одним движением губ, — будто этот ответ только подтвердил какие-то его собственные мысли. Не разочаровал. Не позабавил. Подтвердил.
Он не стал торопить тишину. Достал из внутреннего кармана сюртука одну-единственную монету — крупную, тяжёлую, золотую — и положил её на стойку рядом с перчаткой. Монета не звякнула. Легла так, будто он опускал её на бархат.
Трактирщик медленно посмотрел на золото. Потом — на перчатку. Потом — на лицо гостя.
И вот тут ему впервые за этот вечер по-настоящему стало не по себе. Гораздо хуже, чем когда у него на полу валялись битое стекло, кровь и три чужих зуба.
— Где мне найти команду «Пятого прилива»? — мягко спросил незнакомец.
Конец 02 серии 01 сезона.
Главный редактор:
Александр Юдин
Авторы текстов:
Александр Юдин, Наталья Ромова,
Валесса Нойт, Андрей Ко́рго,
Вероника Спаун
Романтичный и чувственный визуал:
Андрей Миллиар, Виктория Иценко,
Николай Айвонов, Ника Передугова,
Ирина Амашина
Оформление, баннеры и иллюстрации:
Udnlx Art
Музыка:
Udnlx Musical Stories
© 2026. Все права защищены.
Все представленные персонажи, их имена, визуальные образы, биографические элементы, концепции и иные связанные материалы являются объектами авторского права и принадлежат Александру Юдину.
Любое использование без разрешения правообладателя запрещено.
Все представленные персонажи являются вымышленными художественными образами. Любые совпадения с реальными людьми, известными персонажами или существующими произведениями носят исключительно случайный и непреднамеренный характер. Изображения и визуальные материалы созданы с использованием нейросетевых технологий.