— Ты понимаешь, что отец не подпишет ничего, пока она рядом? — Голос сына звучал спокойно, но в нём чувствовался холодок.
— Так сделай так, чтобы её не было рядом, — ответила сестра. — У тебя же есть голова на плечах, Глеб.
— Голова есть. Только у отца пока тоже есть голова, и он её любит.
— Пока тоже есть, — повторила Светлана, и в этих трёх словах поместилось столько всего, что Глеб поднял на неё взгляд и долго молчал.
Этого разговора Вера не слышала. Она была в Сочи, на выставке ювелирных изделий, куда поехала по просьбе мужа. Максим Петрович Карелин давно коллекционировал украшения с янтарём, хотел расширить коллекцию, а сам уже не любил дальних поездок. Ему было шестьдесят четыре года, и он берёг себя не потому, что боялся, а потому что слушался Веру. Она просила не торопиться, не нервничать, ложиться вовремя.
Ей было двадцать восемь.
Они познакомились пять лет назад, на благотворительном вечере в Тарасове, большом промышленном городе, где Карелин держал три завода, торговый центр и долю в местной строительной компании. Вера работала там переводчиком с немецкого. Он подошёл к ней сам, без свиты, попросил помочь с одним документом. Она помогла. Потом он пригласил её на кофе, потом на ужин, потом предложил работать у него в компании. Она отказалась, потому что не хотела быть «при нём». Он это оценил больше, чем любое согласие.
Через год они поженились.
Тарасов гудел. Разница в тридцать шесть лет не давала покоя соседям, коллегам, знакомым и незнакомым людям в интернете. Писали разное. Говорили, что она охотница, что он в маразме, что это продлится год или два. Вера читала это и убирала телефон в сумку. Максим смеялся и говорил, что завидуют. Они оба знали, что между ними есть что-то настоящее, и это настоящее не нуждалось в чужом одобрении.
Глеб и Светлана приняли мачеху холодно с первого дня. Глебу было тридцать два года, он работал в отцовской компании финансовым директором и привык считать себя наследником. Светлане было тридцать, она занималась недвижимостью через отцовские связи и тоже не забывала, что папины деньги однажды станут её деньгами. Появление Веры не просто обидело их, оно напугало. С этим страхом они и жили все четыре года брака, улыбаясь за столом и говоря гадости за закрытыми дверями.
Вера не воевала с ними. Она была вежлива, не лезла в отношения Максима с детьми, не просила мужа выбирать. Иногда это давалось тяжело, особенно когда Светлана при гостях роняла какую-нибудь фразу про «молодёжь, которая не знает цену деньгам». Но Вера молчала. Максим видел и каждый раз потом брал её за руку и говорил тихо, без лишних слов.
— Прости, — говорил он.
— Не за что, — отвечала она.
Он качал головой, потому что знал, что есть за что. Просто не умел это исправить.
В конце марта Вера уехала в Сочи на четыре дня. На третий день ей позвонил незнакомый номер, и мужской голос сообщил, что Максим Петрович Карелин госпитализирован с обширным инсультом.
Она помнит, как стояла у окна гостиницы и смотрела на море. Море блестело и качалось, как всегда. Руки не слушались. Потом что-то включилось внутри, и она начала звонить, собирать вещи, искать билет.
До Тарасова она добралась через двенадцать часов. Таксист, который вёз её из аэропорта, спросил, всё ли хорошо. Она сказала, что да. Голос был ровный. Она сама удивилась.
Но в больницу её не пустили.
На посту дежурил мужчина в гражданском, который сказал, что на Карелина оформлено опекунство и посещения разрешены только по списку. В списке её не было. Она предъявила паспорт с записью о браке. Мужчина пожал плечами.
— Я понимаю, — сказал он, — но опекунский документ от Глеба Карелина ограничивает круг лиц. Это законно.
— Я жена, — сказала Вера.
— Я понимаю, — повторил он, и больше она ничего не добилась.
Потом она узнала остальное. Узнала, что пока она летела, Глеб и Светлана успели подать в суд заявление об опекунстве, приложив к нему документы, которые якобы подтверждали, что молодая жена изменяла отцу. Фотографии, переписка, показания какого-то «свидетеля». Всё это было сделано быстро, точно, как по плану, который готовили заранее. И Вера поняла, что этот план не родился за три дня. Его готовили давно.
Она сняла маленькую квартиру на другом конце города и попыталась нанять адвоката. Первый взял деньги и пропал. Второй выслушал и сказал, что дело трудное, потому что опекунский документ уже прошёл через суд, пусть и в ускоренном порядке, а оспорить его быстро не выйдет. Нужны были доказательства. Настоящие, весомые доказательства того, что документы, которые предъявили Глеб и Светлана, поддельные.
Доказательств не было.
Вера сидела по вечерам в чужой квартире и думала. Она не плакала долго, только первые две ночи, а потом перестала, потому что поняла, что слёзы не откроют ни одну дверь. Она думала о Максиме. О том, как он лежит там без неё, без человека, который знает, что ему нужно. Он не любил громкой музыки, не переносил холодных рук у медсестёр, всегда просил, чтобы форточка была открыта хоть немного.
На пятый день она позвонила Виктору Александровичу Сомову.
Сомов был другом Максима с университета. Им обоим тогда было по двадцать лет, они жили в одной комнате в общежитии и проспорили три ночи подряд о том, что важнее, деньги или призвание. Максим выбрал деньги. Сомов стал врачом, потом главным врачом неврологического отделения в частной клинике «Меридиан» в Тарасове. Они дружили всю жизнь, созванивались раз в месяц, иногда встречались. Вера знала его хорошо.
— Витя, — сказала она в трубку. — Я не знаю, что делать.
— Я знаю, — ответил он. — Приезжай.
Они говорили три часа. Сомов слушал, не перебивал, потом налил чаю и спросил прямо.
— Ты хочешь попасть к нему?
— Да.
— Любым способом?
Она подумала секунду.
— Законным. Но да, любым.
Сомов побарабанил пальцами по столу.
— У меня есть знакомый в той больнице. Не близкий, но надёжный. Максима переводят через две недели в частный реабилитационный центр «Возрождение» на Лесной улице. Глеб уже договаривается. Там нужна постоянная сиделка, своя, которая будет жить в центре и дежурить посменно с медицинским персоналом. Глеб ищет через агентство.
— И?
— Я могу подать твоё имя через агентство. Другое имя. С другими документами. У меня есть пациентка, Анна Тихонова, она уехала из страны год назад, документы с её разрешения можно использовать как основу. Внешность изменить несложно, парик, грим, другие очки. Ты невысокая, худая, волосы можно убрать полностью. Главное, что сиделка будет глухонемой.
Вера смотрела на него.
— Глухонемой?
— Это убирает все вопросы. Глухонемая сиделка не вступает в разговоры, не задаёт вопросов, не реагирует, когда не надо. И при ней можно говорить что угодно, потому что она «не слышит».
Долгое молчание.
— Ты понимаешь, что это рискованно, — сказала она наконец.
— Понимаю. Ты понимаешь, что у тебя нет другого способа за разумный срок?
Она понимала.
Грим Вера учила три дня. Сомов привёз женщину, которая работала в театре гримёром и умела делать то, что называлось «нейтральная внешность». Не уродливая, не красивая, просто другая. Кожа светлее, нос чуть шире за счёт специального геля, который держался шесть часов, брови другой формы, тёмный парик с короткой стрижкой, очки с толстой оправой. Вера смотрела на себя в зеркало и не находила себя.
— Ты умеешь молчать? — спросила гримёр.
— Умею, — сказала Вера.
— Не просто молчать. Молчать так, чтобы тело не выдавало. Когда что-то задевает, у нас напрягаются плечи, сжимается рот. Ты должна этого не делать.
— Научишь?
Женщина вздохнула.
— За три дня не научу. Но запомни одно. Смотри не на лицо человека, а мимо него. Чуть в сторону. Глухонемые люди смотрят иначе, они читают тело, а не глаза. Это другой взгляд. Потренируй перед зеркалом.
Вера тренировала.
В агентство, которое работало с реабилитационным центром «Возрождение», Сомов подал документы на «Анну Тихонову, сиделку без речи и слуха, с опытом работы с постинсультными пациентами». Документы были аккуратные, рекомендации выглядели настоящими. Агентство позвонило Сомову как рекомендателю, он ответил коротко и по делу. Через неделю «Анна» получила место.
Максима перевезли в «Возрождение» в середине апреля. Вера приехала туда раньше, познакомилась с персоналом, получила ключ от маленькой комнаты в цокольном этаже, предназначенной для живущего при центре персонала. Главная медсестра Ирина Николаевна, полная женщина с добрыми глазами, объяснила ей через написанные на бумаге фразы, что делать, каков распорядок, в какие часы приходят родственники.
Родственники приходили почти каждый день. Глеб утром, Светлана после обеда. Иногда вместе.
Первый раз Вера увидела мужа на второй день работы.
Она вошла в палату с подносом, на котором был стакан с водой и чистое полотенце, поставила поднос, расправила полотенце на тумбочке и только потом позволила себе посмотреть.
Максим лежал на высоких подушках. Правая сторона лица немного опустилась, правая рука лежала неподвижно поверх одеяла. Но глаза были живые. Он смотрел в потолок, потом повернул голову и посмотрел на неё. Вера не двинулась. Смотрела мимо него, чуть в сторону, как учила гримёр.
Он не узнал её.
Конечно не узнал. Другое лицо, другой цвет волос, очки, чуть ссутуленные плечи. Она была другим человеком.
— Анна, — сказал он тихо, голос был слабый, правый уголок рта двигался хуже, — воды дай, пожалуйста.
Она взяла стакан и поднесла ему. Он выпил, кивнул. Она забрала стакан и вышла. За дверью остановилась и прислонилась спиной к стене. Постояла так секунд двадцать.
Потом расправила плечи и пошла дальше.
Диктофон она носила под одеждой, в кармашке, который сшила сама из плотной хлопковой ткани. Маленький, плоский прибор, который записывал непрерывно по восемь часов. Вера меняла запись каждое утро, копировала на карту памяти и прятала в ботинке.
На третий день при ней впервые говорили то, что не предназначалось чужим ушам.
Глеб пришёл утром, когда Вера убирала в палате. Он посмотрел на неё, потом на Максима, потом достал телефон и позвонил Светлане.
— Да, я здесь. Сиделка при нём, глухая, не мешает. Слушай, я насчёт Никитина. Он согласен приехать в следующую среду. Отец уже лучше, рука начала двигаться немного. Нотариус говорит, что нужна только подпись, можно даже крест поставить. Я объясню отцу, что это бумаги по страховке.
Вера вытирала тумбочку и слышала каждое слово.
— А если он спросит про Верку? — Светланин голос был слышен из трубки. — Он спрашивает про неё. Ирина Николаевна сказала мне.
— Скажем, что она уехала. Что сама ушла, когда узнала о болезни. Сволочи, мол, не выдержала тяжёлого.
— Он не поверит.
— А у него нет другого источника информации. Телефон мы убрали. Интернета нет. Что мы говорим, то он и слышит.
Тишина на секунду.
— Ладно. Только пусть Никитин приедет нормально, без спешки. Отец не дурак, если почует давление, упрётся.
— Знаю. Никитин умеет. Не первый раз.
Глеб убрал телефон. Посмотрел на Веру. Она возила тряпкой по подоконнику, глаза направлены чуть мимо него.
— Анна, — сказал Глеб, — ты слышишь меня?
Она не повернулась.
— Анна!
Ничего.
Он хмыкнул и вышел из палаты.
Максим смотрел на Веру. Она почувствовала его взгляд, но не подняла глаза. Что-то в нём было, какая-то тихая внимательность, но она не давала себе думать, что он догадывается. Это было невозможно.
Дни шли. Вера привыкла к режиму реабилитационного центра. Утро начиналось в шесть, завтрак, процедуры, потом тихий час, потом снова процедуры. Она помогала Максиму есть, когда медсестра была занята, меняла воду, поправляла подушки. Работала аккуратно, без лишних движений. Он постепенно начал смотреть на неё иначе. Не как на медперсонал, а как на человека, которому можно что-то сказать.
Однажды он сказал.
— Ты хорошо работаешь, Анна. Спасибо тебе.
Она кивнула и отвернулась к окну, потому что боялась, что что-то дрогнет в лице.
— У меня была жена, — сказал он в другой раз, просто так, в пространство. — Молодая. Красивая. Её зовут Вера. Дети говорят, что она бросила меня, когда узнала о болезни. Но я им не верю. Она бы не бросила. Она не из таких.
Вера стояла спиной и смотрела в окно. Во дворе цвела яблоня.
— Не из таких, — повторил Максим тихо.
Светлана пришла в тот же день после обеда. Вера сидела в углу с полотенцами, делала вид, что складывает их. Светлана не обращала на неё внимания вообще, как на предмет мебели.
— Папа, ты выглядишь лучше, — сказала она, садясь рядом. — Рука двигается?
— Немного, — ответил Максим.
— Хорошо. Слушай, к среде приедет Никитин, он из нашей юридической конторы. Нужно подписать несколько бумаг по страховке.
— По страховке?
— Ну да. Пока ты болел, там сроки вышли по одному полису, нужно переоформить. Глеб разобрался, просто нужна твоя подпись.
— Хорошо, — сказал Максим. Потом помолчал. — Светлана, а Вера звонила?
Лёгкая пауза.
— Нет, папа.
— Совсем нет?
— Совсем. Ты же знаешь, как оно бывает. Испугалась, наверное. Молодая всё-таки.
Максим закрыл глаза.
— Не испугалась бы она, — сказал он. — Я знаю.
— Папа, ну не надо себя накручивать. Тебе нельзя волноваться.
— Я не накручиваю. Я знаю жену.
Светлана встала, поправила его одеяло, поцеловала в лоб.
— Отдыхай. В среду Никитин приедет, и всё решим.
Вера всё слышала. Она складывала полотенца и думала. Среда была через пять дней.
Той же ночью она написала сообщение Сомову через мессенджер, с телефона, который купила специально, на чужое имя. Написала коротко: «Среда. Нотариус Никитин. Дарственная под видом страховки. Нужны адвокат и ты. Записи есть».
Сомов ответил через минуту: «Понял. Займусь».
Следующие четыре дня Вера работала и слушала. Она слышала, как Глеб по телефону обсуждал с кем-то «процент», который получит Никитин за услугу. Слышала, как Светлана говорила подруге, что «старик долго не протянет, но пока живой, пусть подпишет». Слышала, как брат и сестра обсуждали, что будут делать с заводами после. Всё это ложилось на диктофон. Всё это копировалось на карту памяти в ботинке.
Один раз чуть не случилось беды.
Глеб пришёл неожиданно, во вторник вечером, когда Вера была одна в палате, делала Максиму лёгкий массаж кисти правой руки, как показывала Ирина Николаевна. Глеб вошёл, и что-то в его взгляде изменилось. Он смотрел на сиделку дольше обычного.
— Анна, — сказал он.
Она не повернулась.
Он подошёл ближе. Обошёл её с другой стороны, встал прямо перед ней. Она смотрела мимо него.
— Странно, — сказал он тихо, как будто сам себе.
— Что странно? — спросил Максим.
— Ничего, пап. Просто эта сиделка... не знаю. Что-то есть.
— Хорошо работает. Аккуратная.
— Да, — сказал Глеб, но не отходил.
Вера продолжала работать с рукой Максима, методично, не торопясь. Пальцы были спокойные. Глеб постоял ещё немного и вышел. Она не позволила себе выдохнуть, пока не убедилась, что он ушёл с этажа.
Ночью она лежала в своей маленькой комнате и думала, не слишком ли она рискует. Могла встать, уйти, отдать записи адвокату и ждать. Это было бы безопаснее. Но тогда в среду нотариус приедет в палату, и Максим подпишет бумаги, не зная правды. И потом это будет очень сложно оспорить. Нужно было присутствовать в момент, когда всё это произойдёт.
Нужно было дождаться среды.
Среда наступила серым утром. Вера встала в пять, привела себя в порядок, проверила грим, поправила парик. Надела очки. Посмотрела на себя в маленькое зеркало над умывальником. Анна Тихонова смотрела обратно, тихая и безликая.
В восемь утра позвонил Сомов.
— Адвокат будет в одиннадцать. Его зовут Олег Дмитриевич Раков, он специализируется на наследственных делах и уже видел твои записи. Говорит, что материала достаточно. Я приеду вместе с ним, у меня есть основания, как лечащий врач Максима я могу запросить доступ. Никитин, по моим данным, назначен на двенадцать.
— Хорошо.
— Ты как?
— Нормально.
— Вера. — Он помолчал. — Это последний день. Ты понимаешь, что завтра всё будет иначе?
— Понимаю.
— Тогда держись.
Она убрала телефон.
Глеб приехал в десять. Светлана следом. Они были оба нарядные, как будто на деловую встречу. Светлана даже надушилась, запах был сладкий и тяжёлый. Они прошли в палату, поздоровались с отцом. Вера убирала в коридоре, оставив дверь слегка приоткрытой.
— Папа, сегодня приедет Никитин, — сказал Глеб. — Ты помнишь, мы говорили про страховку?
— Помню, — ответил Максим. Голос его звучал лучше, чем две недели назад. Речь восстанавливалась, пусть медленно.
— Бумаги простые. Никитин объяснит.
— Хорошо. Глеб, а Вера не звонила?
Короткое молчание.
— Нет, пап.
— Совсем?
— Совсем.
Вера слышала это и думала, что Максим спрашивает каждый раз. Каждый раз, когда кто-то из детей приходит. Он не верит им. Он чувствует, что что-то не так. Этот человек прожил шестьдесят четыре года и построил три завода с нуля, он умеет чувствовать ложь.
В одиннадцать она увидела из окна коридора, как у входа останавливается машина. Вышли двое. Один высокий, в тёмном пальто, с папкой, другой коренастый, с усами. Сомов и адвокат Раков. Они вошли в центр.
Ирина Николаевна у стойки встала.
— Вы к кому?
— Я Сомов Виктор Александрович, врач, давний знакомый Карелина Максима Петровича. У меня есть основания запросить доступ к пациенту по медицинским вопросам. — Он положил на стойку бумагу. — Это официальный запрос от клиники «Меридиан».
Ирина Николаевна читала бумагу. Потом позвонила куда-то. Потом кивнула.
— Хорошо. Пройдите.
Они шли по коридору. Вера стояла у окна со стопкой полотенец и смотрела, как они идут. Раков скользнул по ней взглядом и чуть замедлил шаг. Он знал, кто она. Потом прошёл дальше.
В двенадцать, минута в минуту, приехал Никитин.
Нотариус Никитин был невысоким мужчиной лет пятидесяти, с портфелем и неприятной улыбкой. Он поздоровался с Глебом в коридоре, они обменялись несколькими словами вполголоса. Потом все трое, Глеб, Светлана и Никитин, вошли в палату.
Вера шла следом. Это была её работа, принести воду, поправить подушки, убедиться, что пациенту удобно. Никто не сказал ей уйти.
В палате уже сидел Сомов. Он пришёл раньше и устроился у окна с видом человека, который пришёл просто проведать. Раков стоял в дальнем углу, как будто разглядывал стену.
Глеб увидел Сомова и остановился.
— Вы кто? — спросил он.
— Сомов, — ответил врач. — Друг Максима с юности. Я просто навестить.
— Сейчас неудобно.
— Я ненадолго.
Напряжение в палате стало ощутимым. Максим смотрел на Сомова и улыбался. Это была первая живая улыбка за много дней.
— Витька, — сказал он. — Ты приехал.
— Приехал, Максим. Как ты?
— Лучше. Рука вот плохо слушается ещё.
— Это поправимо. Ты молодец.
Глеб откашлялся.
— Папа, может, поговорите потом? Нам нужно несколько минут по делу.
— Какое дело? — спросил Максим.
— Страховка, я же говорил.
Никитин выступил вперёд. Раскрыл портфель.
— Максим Петрович, добрый день. Я нотариус, меня зовут Арсений Викторович Никитин. Ваши дети попросили меня помочь с оформлением нескольких документов. Вот первый, — он положил на тумбочку бумагу, — это касается страхового полиса.
Максим взял бумагу левой рукой, читал медленно.
— Это не страховка, — сказал он.
— Папа, — начала Светлана.
— Это не страховка, Светлана. Это дарственная на всё имущество.
Тишина.
— Папа, ты не понимаешь, это технически называется иначе, но по сути...
— Я в своём уме, — сказал Максим тихо. — Я болен, но в своём уме.
Вера стояла у двери. Диктофон работал. Раков в углу достал телефон и что-то набрал.
— Максим Петрович, — заговорил Никитин снова, голос стал мягче, — это просто формальность. Ваши дети беспокоятся о сохранности активов пока вы...
— Пока я что?
— Пока вы проходите лечение.
— Активы никуда не денутся, — сказал Максим. — Я не буду подписывать дарственную.
Глеб сделал шаг к кровати.
— Папа, — сказал он, и голос его изменился, стал жёстче, — ты не понимаешь ситуацию. Эта женщина, твоя жена, она бросила тебя. Она уже с другим. У нас есть фотографии.
— Вы мне их показывали, — сказал Максим. — Я не верю этим фотографиям.
— Почему?
— Потому что знаю Веру.
— Папа!
— Глеб. — Максим смотрел на сына. — Ты мой сын. Я тебя люблю. Но я не подпишу это.
Глеб выпрямился. Посмотрел на Никитина. Никитин достал из портфеля ручку.
— Максим Петрович, просто подпись. Одна.
— Нет.
Вера смотрела, как Глеб берёт ручку из рук нотариуса и подходит к кровати. Как наклоняется к отцу.
— Папа, — сказал он тихо, — это не просьба.
Вот тогда Вера сняла очки.
Потом она сняла парик. Медленно, двумя руками, с тихим шорохом. Положила его на тумбочку рядом с дарственной.
Достала из кармана маленький флакон с жидкостью и салфетку. Провела по лицу несколько раз. Нос стал её носом. Брови встали на место.
Светлана издала какой-то звук.
Максим смотрел на неё. Смотрел долго.
— Вера, — сказал он. Не вопрос. Просто имя.
— Я здесь, — сказала она. — Я была здесь всё это время.
— Ты... — Он не договорил.
— Я здесь, — повторила она.
Глеб не сразу понял. Потом понял и сделал движение к ней.
— Стоп, — сказал Раков из угла, выходя вперёд. — Меня зовут Олег Дмитриевич Раков, я адвокат. Я представляю интересы Веры Сергеевны Карелиной, законной жены Максима Петровича Карелина. У меня есть аудиозаписи разговоров, которые велись в этой палате и в коридорах этого учреждения за последние две недели. В этих записях содержатся прямые доказательства подготовки к мошенничеству с документами, принуждения недееспособного лица к подписанию имущественных бумаг, а также обсуждение фальсификации доказательств измены с целью отстранения законной супруги.
Никитин начал убирать бумаги в портфель.
— Не нужно этого делать, — сказал Раков спокойно. — Это будет расценено как уничтожение улик.
Никитин замер.
— Кроме того, — продолжал Раков, — я запросил экспертизу фотографий и переписки, которые были предъявлены суду при оформлении опекунства. Предварительное заключение уже готово: материалы поддельные. Суд будет проинформирован в ближайшее время.
Сомов встал с кресла у окна.
— Я как врач могу подтвердить, что Максим Петрович Карелин находится в ясном уме и способен принимать самостоятельные решения. Оформление опекунства в его нынешнем состоянии являлось юридически необоснованным.
Светлана опустилась на стул у стены. Лицо у неё стало серым.
— Вы не понимаете, — начал Глеб.
— Глеб, — перебил его Максим, — помолчи.
Сын замолчал. Может быть, впервые в жизни именно этот голос, тихий и без злобы, заставил его замолчать по-настоящему.
— Вера, — сказал Максим, — подойди.
Она подошла и взяла его левую руку. Он сжал её пальцы. Слабо, но сжал.
— Ты долго молчала, — сказал он.
— Надо было.
— Ты жила здесь под чужим именем?
— Да.
— Ты убирала мою палату?
— Да.
— И слышала всё?
— Всё.
Он закрыл глаза. Потом открыл.
— Ты сердишься на меня?
Она не ожидала этого вопроса.
— За что?
— За то, что я не сумел их остановить раньше. Я видел, как они к тебе относятся. Я не останавливал достаточно твёрдо.
— Максим.
— Прости меня.
— Нет, — сказала она. — Не за что.
Раков в это время уже разговаривал по телефону вполголоса. Вера слышала слово «полиция».
Никитин сидел с портфелем на коленях и смотрел в пол. Глеб стоял у окна, сложив руки на груди. Светлана не поднимала головы.
Полиция приехала через сорок минут. Двое в форме, один в штатском. Раков вышел к ним в коридор, говорил долго. Потом вернулся и кивнул Вере.
— Всё в порядке. Они оба задержаны до выяснения. Никитин тоже. Сегодня же подадим заявление об отмене опекунства.
Вера кивнула.
— Спасибо, Олег Дмитриевич.
— Это моя работа.
В коридоре было слышно, как уводят Глеба и Светлану. Глеб что-то говорил громко, возражал, объяснял. Светлана молчала. Вера не смотрела в ту сторону.
Она сидела рядом с Максимом и держала его за руку.
— Куда мы поедем? — спросил он через какое-то время.
— Куда хочешь.
— Я хочу к морю, — сказал он. — Там тепло. И тихо.
— Хорошо.
— Не в Сочи. Куда-нибудь ещё.
— Хорошо, — повторила она.
Он помолчал.
— Ты купила янтарь? — спросил вдруг.
Она засмеялась. Первый раз за много недель засмеялась по-настоящему.
— Купила.
— Красивый?
— Очень.
— Покажешь?
— Покажу.
Потом была долгая работа. Суд отменил опекунство в течение двух недель. Экспертиза подтвердила, что фотографии и переписка, которые предъявили Глеб и Светлана, были сделаны с помощью монтажа, а свидетель, давший показания, оказался давним должником Глеба, который получил за это деньги. Это выяснилось быстро, как только следствие начало разматывать нити.
Дело против Глеба и Светланы включало несколько статей. Мошенничество, принуждение, подделка документов, фальсификация доказательств. Никитин пошёл по отдельному делу. Адвокаты у всех троих были хорошие, и процесс длился почти год, но приговор в конечном счёте был реальным. Глеб получил три с половиной года. Светлана два с половиной, с учётом того, что формально была в подчинённой роли. Никитин полтора и лишение лицензии.
Максим об этом узнал. Он попросил Раков сообщить ему, когда будет решение. Раков сообщил. Максим долго молчал после этого, потом сказал только.
— Это мои дети.
— Да, — ответил Раков.
— Я знаю, — сказал Максим. — Но это их выбор, не мой.
Больше он к этой теме не возвращался. По крайней мере при Вере.
Реабилитация шла медленно, но шла. К осени Максим уже ходил с тростью. Речь восстановилась почти полностью, только иногда, когда уставал, правая сторона рта немного медлила. Правая рука работала слабее левой, но двигалась. Лечащий врач говорил, что при правильном режиме прогноз хороший.
В октябре они уехали из Тарасова.
Продали большую квартиру на центральном проспекте, ту самую, из которой Веру выставили прошлой весной. Максим передал управление компаниями наёмному директору, которого знал много лет и которому доверял. Заводы работали, деньги приходили. Это был механизм, который умел работать сам.
Они купили небольшой дом на побережье, в маленьком городке в трёхстах километрах от Тарасова. Там было море, сосны, рыбаки по утрам. По вечерам Максим сидел на веранде, смотрел на воду. Вера иногда сидела рядом, иногда читала в доме, оставляла дверь открытой, чтобы слышать его.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивала она каждый день.
— Хорошо, — отвечал он каждый день.
— Правда?
— Правда.
Однажды он спросил её о том, о чём давно молчал.
— Тебе не страшно было там? Под этим гримом, с чужим именем?
— Страшно, — честно ответила она.
— Но ты не ушла.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты там лежал.
Он смотрел на неё долго.
— Я слышал тебя тогда, — сказал он. — Когда ты делала массаж руке и говорила про яблоню во дворе.
— Я ничего не говорила. Я была глухонемая.
— Ты говорила глазами. — Он чуть улыбнулся. — Я не узнал тебя, но я чувствовал. Что-то в тебе было своё. Я не мог понять.
— Не должен был понять.
— Наверное.
Море качалось внизу. Фонарь у калитки тихо покачивался.
— Максим, — сказала Вера.
— Что?
— Ты правда думал, что я ушла?
Долгое молчание.
— Я не думал, — ответил он. — Я боялся, что поверю, если скажут достаточно раз.
— И?
— Не поверил.
— Нет?
— Нет. — Он повернул к ней голову. — Потому что ты была рядом. Просто под другим именем.
Где-то за соснами ударил маяк. Раз. Второй. Третий. Свет прошёл по воде и ушёл.
В начале ноября Вера получила письмо. Конверт без обратного адреса, внутри один лист бумаги. Почерк Светланы, она узнала его сразу.
«Ты думаешь, что выиграла. Может быть. Но он умрёт раньше тебя. И ты снова останешься одна. Просто потом».
Вера прочитала письмо один раз. Потом сложила его и долго держала в руках.
Максим вошёл с веранды, увидел её лицо.
— Что случилось?
— Письмо.
— От кого?
— От Светланы.
Он протянул руку. Она отдала ему лист. Он читал медленно, тростью опираясь на стол. Потом сложил письмо.
— Выброси, — сказал он.
— Максим...
— Выброси, Вера.
Она взяла письмо и пошла к мусорному ведру у плиты. Опустила туда конверт и лист. Потом подумала и закрыла крышку.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду, — ответил он.
Она поставила чайник. Максим сел за стол, положил трость рядом. За окном шумело море.
— Я думаю о детях, — сказал он тихо.
— Я знаю.
— Я не могу не думать.
— Я понимаю.
— Это не значит, что я был неправ, когда не остановил тебя тогда. Или что суд был неправ.
— Я знаю, Максим.
— Просто думаю.
Вера молчала. Чайник начинал шуметь, нагреваясь.
— Ты когда-нибудь жалеешь? — спросил он.
— О чём?
— О нас. Обо всём этом. Это была очень трудная жизнь рядом со мной.
— Нет, — сказала она. — Не жалею.
— Совсем?
— Совсем.
Он помолчал.
— Я жалею об одном, — сказал он.
— О чём?
— О том, что не видел тебя четыре года такой. Такой, какой ты стала там. Ты не сломалась. Ты придумала. Ты пришла. Это не каждый так.
Чайник засвистел. Вера сняла его с огня, разлила по кружкам.
— Ты придумал меня такой, — сказала она. — Ты всегда говорил, что я сильнее, чем думаю.
— Говорил?
— Говорил. Первые месяцы после свадьбы. Когда все вокруг говорили гадости, а я расстраивалась.
Он взял кружку, обхватил обеими руками.
— Значит, я угадал.
— Значит, угадал.
За окном начинался дождь, мелкий, морской. Капли стучали по черепице неровно, то чаще, то реже. Максим пил чай и смотрел в окно. Вера сидела напротив и смотрела на него.
Она думала о письме в мусорном ведре.
Светлана написала правду: он умрёт раньше неё. Это так. Разница в тридцать шесть лет никуда не делась. Через пять лет, через десять, через сколько-то, этот вечер на веранде с чаем и дождём закончится. И этот закончится, и следующий.
Но вот этот, сегодняшний, ещё нет.
— Максим, — позвала она.
— Да?
— Завтра выйдем к морю утром? Пока туман.
Он улыбнулся. Та самая улыбка, которую она знала, чуть с левой стороны, с прищуром.
— Выйдем, — сказал он. — Только трость возьму.
— Возьми.
— И куртку тёплую.
— Возьми.
— И тебя, — сказал он.
— Меня, — согласилась она, — обязательно.
Дождь шёл всю ночь. К утру он стих.