— Максимка, ты же понимаешь, что я не ради бумажки прошу, — сказала Анна Ивановна, глядя на внука поверх очков. — Я хочу, чтобы ты был спокоен. Чтобы знал: дом твой, никто не отнимет.
— Ну конечно, баб. Всё понимаю. — Он посмотрел в сторону, на стену с фотографиями. — Просто лучше сделать сейчас, пока всё хорошо. Алла говорит, что это нормально, когда близкие люди оформляют всё заранее.
— Алла много чего говорит, — тихо заметила Анна Ивановна.
Максим повернул голову. Взгляд чуть построжел.
— Ты что, не доверяешь мне?
— Доверяю. — Она убрала очки в футляр. Медленно, как будто думала о чём-то своём. — Ты у меня один. Как я могу не доверять.
Он улыбнулся. Та же улыбка, что и в детстве, когда хотел последний кусок пирога. Широкая, немного виноватая. Анна Ивановна смотрела на эту улыбку и не замечала в ней ничего нового. А надо было заметить.
Дом стоял в тихом переулке старого городского района, где ещё попадались деревянные заборы и яблони во дворах. Григорий построил его в восемьдесят девятом, своими руками, от фундамента до конька. Анна Ивановна помогала как умела: подавала доски, красила наличники, сажала цветы вдоль крыльца. Потом они жили в этом доме тридцать с лишним лет. Григорий ушёл пять лет назад, тихо, во сне. Дочь Нина позвонила с соболезнованиями из Германии, прислала деньги на похороны и больше не приехала. У неё там своя жизнь, там дети, там всё устроено. Анна Ивановна не обижалась вслух, но иногда садилась на лавочку во дворе и подолгу смотрела в одну точку. Соседка Екатерина Петровна в такие минуты приходила без звонка, садилась рядом и молчала вместе с ней. Этого хватало.
Максима она вырастила почти одна. Нина привезла его на лето, когда мальчику было три года, а сама уехала и осталась там навсегда. Письма, звонки раз в месяц, иногда деньги. Анна Ивановна отдавала деньги на книжку Максиму, а сама обходилась пенсией Григория и своей. Готовила суп каждый день. Чинила его курточки. Объясняла задачи по математике. Ездила на родительские собрания. Когда он болел, не спала ночами и делала горчичники по старинке, потому что так делала её мать, и потому что это помогало.
Максим вырос высоким, неплохим с виду парнем, с той особенной беззаботностью, которая бывает у людей, которых в детстве очень любили и ни в чём не отказывали. Работал в небольшой строительной компании, не на руководящей должности, но и не чернорабочим. Снимал квартиру с Аллой. Алла была из тех девушек, которые умеют молчать в нужный момент и говорить именно то, что хотят услышать. К Анне Ивановне она относилась ровно и вежливо, никогда не грубила, но и не сближалась. Приходила на дни рождения, привозила недорогие конфеты, говорила «добрый день» и «спасибо за чай». Анна Ивановна не могла сказать ничего плохого. Только иногда поясница начинала ныть именно тогда, когда Алла входила в дом. Совпадение, конечно.
Идея с дарственной появилась зимой. Максим приехал в воскресенье, принёс мандарины и сидел за столом дольше обычного. Алла на этот раз не приехала, осталась дома с мигренью. Они пили чай, и Максим вдруг заговорил о том, что Анна Ивановна уже в возрасте, что дом большой, один раз что-то случится, и начнутся проблемы с наследством, и вообще сейчас так делают все нормальные семьи.
— Ты же знаешь, что всё это твоё, — сказала тогда Анна Ивановна. — Больше некому.
— Знаю. Но лучше по-официальному. И мне спокойнее, и тебе.
— Мне и так спокойно.
— Баб, ну что ты упираешься. Это же просто бумажка.
Вот это «просто бумажка» она запомнила. Но не поняла. Бумажка. Документ, по которому её собственный дом переходит к внуку при её жизни. Безвозвратно, если не успеть вовремя.
Она поехала к нотариусу в феврале. Поясница в тот день ныла особенно. Анна Ивановна списала это на погоду. В приёмной у нотариуса было тепло и пахло бумагой и старым кофе. Максим сидел рядом, смотрел в телефон. Нотариус, молодая женщина с усталым лицом, прочитала всё вслух, уточнила, понимает ли Анна Ивановна, что подписывает. Анна Ивановна сказала, что понимает. Подписала. Документы передали в МФЦ для регистрации перехода права собственности. По закону это занимает несколько дней.
На выходе Максим взял её за руку.
— Спасибо, баб. Ты правильно сделала.
Она кивнула. Рука у него была холодная.
Дома она долго сидела на кухне. Заварила мяту, которую сушила с лета, вот уже много лет подряд, с тех пор ещё, когда Григорий привёз кустик из деревни. Смотрела на свои цветы на подоконнике. Там стояли пеларгонии, три горшка, одна белая и две красных. Белую она называла «тихоней», потому что та почти не цвела зимой, только копила силы. Красные цвели всегда, упрямо, даже в короткий день.
Ничего плохого она не думала. Просто сидела.
Следующие две недели прошли обычно. Максим звонил, спрашивал как дела, обещал приехать в субботу. В субботу не приехал, написал, что занят. Это было не впервые, она привыкла. В среду позвонил снова, голос чуть бодрее обычного, сказал, что всё в порядке, что скоро увидятся.
Четверг выдался пасмурным. Анна Ивановна с утра сходила в магазин, купила хлеб и творог, вернулась домой, поставила чайник. Потом решила проверить замок на калитке, потому что он в последнее время заедал и надо было смазать. Взяла ключ. Вышла. Попробовала открыть со двора снова, привычным движением.
Ключ не вошёл.
Она посмотрела на замок. Он был новый. Не тот, который Григорий ставил в девяносто шестом и который она чинила три раза. Другой, блестящий, с другой скважиной. Анна Ивановна потрогала его пальцами, как будто это могло что-то изменить. Попробовала ещё раз. Тот же результат.
Она обошла дом. Замок на входной двери тоже был новым.
Максим стоял у крыльца. Она его не сразу заметила, потому что он стоял тихо, немного в стороне, в куртке с поднятым воротником. Рядом, у забора, стояли две её сумки. Старые, клетчатые, с которыми она ездила на рынок.
— Максим. — Она остановилась в двух шагах от него.
— Баб, — сказал он, не глядя на неё. — Я тебе комнату снял. В коммуналке на Садовой. Там нормально, чисто. Соседи тихие.
— Что ты сказал?
— Дом я продал. Уже договорились. Покупатель хороший. — Он всё смотрел в сторону. — Я тебе деньги буду присылать каждый месяц. Не много, но на жизнь хватит.
Анна Ивановна ничего не ответила. Она смотрела на сумки. В одной из них виднелся угол её вязаного пледа, зелёного с белой полосой, который она сделала ещё когда Максим был маленьким и болел ветрянкой. Значит, он зашёл в дом и собрал её вещи. Сам. Без неё.
— Ключи от комнаты здесь, — он протянул маленький конверт. — Адрес написан внутри. Там автобус ходит, остановка рядом.
— Максим, — произнесла она ровно, без дрожи, только очень тихо. — Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. Баб, я всё продумал. Так лучше для всех.
— Для всех. — Она взяла конверт. Не потому что согласилась. Просто потому что стояла и не знала, что делать с руками.
Он ушёл быстро. Не оглянулся. Она слышала, как хлопнула дверца машины, как затих двигатель. Осталась одна у забора с двумя сумками и конвертом в руке. Апрельский ветер гнал по улице прошлогодний лист.
Анна Ивановна постояла. Потом взяла обе сумки, поясница сразу отозвалась привычной болью, и пошла через два дома к Екатерине Петровне.
Та открыла сразу, будто ждала. Вернее, она шла из кухни, когда услышала звонок, и по лицу Анны Ивановны всё поняла раньше, чем та успела сказать хоть слово.
— Заходи. Сумки поставь.
Они сели на кухне. Екатерина Петровна налила чаю. Анна Ивановна рассказала всё, коротко и без лишних слов, только факты. Нотариус, документы, регистрация. Новые замки. Сумки у забора. Слова про коммуналку на Садовой.
Екатерина Петровна слушала, не перебивая. Она была из тех людей, которые думают, пока другие говорят, а не после.
— Когда вы подписали у нотариуса? — спросила она, когда Анна Ивановна замолчала.
— Девятнадцатого февраля.
— Сегодня какое?
— Четвёртое марта.
Екатерина Петровна встала, прошла к шкафу, достала старую папку с бумагами. Долго листала. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Регистрация перехода права собственности по дарственной занимает до семи рабочих дней. Если успеем до завершения регистрации, можно подать заявление об отзыве в МФЦ. Даритель имеет право отозвать, пока сделка не зарегистрирована в реестре.
Анна Ивановна молчала.
— Ты меня слышишь? — Екатерина Петровна повернулась.
— Слышу. Но прошло уже больше недели.
— Праздники были. Рабочих дней меньше. Шанс есть. — Она посмотрела на часы. — МФЦ работает до восьми. Едем сейчас.
— Катя, ты уверена?
— Нет. Но если не поедем, будем точно уверены в плохом результате. Давай сначала попробуем.
Они оделись быстро. Екатерина Петровна вызвала такси с телефона, уложила папку с документами под мышку и вышла первой. Анна Ивановна на секунду задержалась у зеркала в прихожей. Посмотрела на себя. Шестьдесят восемь лет. Седые волосы, собранные узлом. Усталые глаза. Та же, что всегда. Никуда не делась.
В МФЦ было людно. Пахло казённым теплом и слегка пластиком от стоек. Они взяли талон и сели ждать. Екатерина Петровна держала папку на коленях и листала что-то в телефоне, молча, сосредоточенно. Анна Ивановна смотрела на табло с номерами. Думала о пеларгониях. Белая сейчас стоит без воды, она всегда поливала по утрам.
— Б-семьдесят четыре, — объявило табло.
Они подошли к окошку. Молодой сотрудник, видно уставший к вечеру, попросил документы. Екатерина Петровна говорила чётко и спокойно, без суеты. Объяснила ситуацию, назвала дату подачи, попросила проверить статус. Сотрудник поднял запись на экране. Долго смотрел.
— Регистрация ещё не завершена, — сказал он наконец.
Анна Ивановна почувствовала, как у неё слегка закружилась голова. Не от радости. От облегчения, которое больше похоже на то, как отпускает боль.
— Нам нужно подать заявление об отзыве дарения, — сказала Екатерина Петровна. — Со стороны дарителя. Вот паспорт, вот нотариально заверенная копия договора.
Процедура заняла сорок минут. Сотрудник был корректен, объяснил всё, что требовалось подписать. Анна Ивановна подписала. Когда они вышли, уже темнело. Воздух был сырой, пахло землёй, апрель всё-таки.
— Катя, — сказала Анна Ивановна, остановившись у ступеней. — Ты как вообще это знала?
— Тридцать лет в бухгалтерии. И не только бухгалтерия. Племянник у меня юридические вопросы изучал, мы с ним много разговаривали.
— Андрей?
— Он самый.
Анна Ивановна хотела сказать что-нибудь, но вместо этого просто взяла Екатерину Петровну за руку. Та не отстранилась, только сжала в ответ.
— Куда теперь? — спросила Анна Ивановна.
— Ко мне ночевать. Завтра посмотрим, что дальше.
Дальше получилось вот что.
Через два дня Екатерина Петровна позвонила племяннику. Андрей приехал вечером, сел за стол, выслушал обеих женщин, задал несколько уточняющих вопросов. Был он человеком негромким, внимательным, из тех, кто умеет слушать так, что собеседник чувствует: его не просто слышат, а думают над тем, что он говорит.
— Я понял ситуацию, — сказал он. — Дарственная отозвана, дом снова у Анны Ивановны, это главное. Но Максим пока об этом не знает. И скорее всего, продолжает думать, что дом уже его и что покупатель ждёт. Это создаёт определённую ситуацию.
— Он может устроить скандал, — сказала Екатерина Петровна.
— Может. А может и хуже. Особенно если Алла его подтолкнёт. Она, по вашим словам, человек практичный.
Анна Ивановна молчала. Она думала о внуке. О том, каким он был в семь лет, когда упал с велосипеда и не заплакал, только закусил губу. О том, как в пятнадцать читал книги запоем и спорил с ней про смысл жизни за ужином. Где тот мальчик. Или он всегда был таким, а она просто не видела.
— Есть одна идея, — сказал Андрей. — Немного театральная, но иногда работает. Если вы не против.
Екатерина Петровна посмотрела на него поверх очков.
— Рассказывай.
Идея была проста до наглости. Андрей, с его незаурядными актёрскими способностями, которые в юности чуть не привели его в театральное училище, должен был появиться у дома в образе инспектора стройнадзора. Нужен был официальный вид, уверенная речь, несколько технических слов и конкретная история, которая заставила бы Максима и Аллу почувствовать почву уходящей из-под ног.
— Карстовые воронки, — сказал Андрей.
— Что? — переспросила Анна Ивановна.
— Карстовые пустоты под грунтом. В некоторых районах такое бывает. Официально это означает, что строение признаётся аварийным, собственник обязан за свой счёт провести геологическую экспертизу и, в случае подтверждения, снести здание. Покупатель при таком раскладе немедленно отказывается от сделки. Продать аварийное жильё практически невозможно.
— Это правда? — спросила Анна Ивановна.
— В принципе такое существует. Детали я немного приукрашу. Ещё добавим «плачущий гриб». Это грибок на стенах, который тоже является основанием для признания жилья непригодным. Выглядит убедительно, звучит неприятно.
— Андрей, ты не побоишься?
Он улыбнулся.
— Я пять лет играл в любительском театре. Главная роль в постановке про инспектора налоговой. Справлюсь.
Они договорились на пятницу. Андрей достал из машины папку с бумагами, которую использовал для другого случая, и сказал, что всё остальное найдёт сам. Строгий пиджак. Удостоверение, которое при беглом взгляде выглядело официально. Интонация человека, которому всё равно, что вы об этом думаете, потому что он просто выполняет свою работу.
В пятницу с утра Анна Ивановна вернулась в свой дом. Замки пришлось вскрывать через слесаря, которого Екатерина Петровна нашла за полчаса. Слесарь был немолодой, без лишних вопросов, сделал всё быстро и взял разумную сумму. Анна Ивановна вошла в дом, прошла на кухню, поставила чайник. Пеларгонии на подоконнике чуть поникли. Белая особенно. Она полила их, добавила в воду немного удобрения. Сказала вслух:
— Я вернулась. Всё нормально.
Это было не для цветов. Это было для себя.
Максим появился к полудню. Он не ожидал увидеть бабушку в доме и остановился на пороге с выражением, которое Анна Ивановна запомнила надолго. Не злость, не испуг. Что-то среднее, как у человека, которому показали не тот вид из окна.
С ним была Алла. В светлом пальто, с хозяйским видом, с телефоном в руке. Она осмотрелась так, как осматриваются люди, которые уже считают что-то своим.
— Баб, ты что здесь делаешь? — Максим говорил тихо, напряжённо.
— Живу. — Анна Ивановна не повернулась от плиты. — Чай будете?
— Нам нужно поговорить.
— Поговорим. Садитесь.
Алла не села. Она подошла ближе и сказала негромко, но отчётливо:
— Анна Ивановна, вы же понимаете, что дом уже не ваш. Зачем создавать проблемы всем, в том числе себе.
Анна Ивановна обернулась. Посмотрела на Аллу внимательно. Та была молода, красива, хорошо одета. У неё были ровные зубы и холодные глаза, что само по себе ни о чём не говорит, но в сочетании с тоном «вы же понимаете» производило совершенно определённое впечатление.
— Алла, — сказала Анна Ивановна, — я сделала вам чай. Горячий. Присаживайтесь.
В этот момент в дверь постучали.
Андрей вошёл именно так, как и договаривались. Пиджак тёмно-серый, папка под мышкой, лицо официальное, не враждебное, но и не располагающее к беседе. Он представился, назвал должность, показал документы. Максим автоматически взял бумаги, посмотрел, вернул.
— Мы проводим плановую проверку ряда домовладений в этом квартале, — сказал Андрей ровным голосом. — Ваш адрес включён в список по результатам геологического мониторинга прошлого года. По данным исследования, под участком обнаружены признаки карстового растворения известняка. Простыми словами, под фундаментом могут формироваться пустоты.
Максим посмотрел на него.
— Что это означает практически?
— Практически это означает, что здание подлежит внеплановой экспертизе за счёт собственника. Срок подачи заявки на экспертизу, согласно предписанию, три недели. Если экспертиза подтвердит нестабильность грунта, объект признаётся аварийным.
— И что тогда?
Андрей выдержал паузу, которую явно отрепетировал заранее.
— Тогда собственник обязан за свой счёт произвести демонтаж строения. Также рекомендуется уведомить всех участников возможных сделок с недвижимостью о данном статусе. Это требование закона.
Алла очень тихо произнесла:
— Сколько стоит такой демонтаж?
— Зависит от объёма. Обычно для домов такого типа, с учётом вывоза и обеззараживания грунта, от восьмисот тысяч рублей. Иногда выше.
В кухне стало очень тихо. Только чайник чуть шумел на плите.
— И дополнительно, — добавил Андрей, — в ходе визуального осмотра внешних стен зафиксированы признаки биологического поражения. По характерным высолам на западной стороне. Предварительно, возможно наличие так называемого влагоактивного грибка. В профессиональной среде его иногда называют «плачущим», по виду выделений. Это отдельное основание для санитарной экспертизы.
Алла посмотрела на Максима. Тот посмотрел на Андрея.
— Нам дадут копию предписания? — спросил Максим.
— Разумеется. Я оставлю у хозяйки. — Андрей передал листок Анне Ивановне, коротко кивнул и вышел.
Тишина после его ухода была плотная, почти осязаемая.
Алла первой вышла из неё. Она достала телефон и начала набирать кому-то сообщение. Лицо у неё было сосредоточенным. Анна Ивановна налила ей чай. Алла не притронулась.
Максим сидел, смотрел в стол. Потом поднял голову.
— Баб, это что, правда?
— Я сама только что узнала, — сказала Анна Ивановна. — Вместе с тобой.
Алла встала.
— Максим, нам нужно поговорить. — Это прозвучало не как предложение.
Они вышли в прихожую. Анна Ивановна осталась на кухне, слышала только обрывки. Алла говорила тихо и быстро. Слов было не разобрать, только интонация. Требовательная. Нетерпеливая. Потом хлопнула входная дверь. Один раз.
Максим вернулся один.
Он сел. Долго молчал. Анна Ивановна поставила перед ним кружку.
— Уехала? — спросила она.
— Сказала, что ей это не нужно. — Он говорил без злости. Просто устало. — Что не собирается влезать в такие расходы. Что вообще всё это была плохая идея.
Анна Ивановна не ответила. Налила себе чай.
— Баб. — Максим поднял на неё взгляд. — Прости меня. Я не понимал, что делал. Это было нехорошо с моей стороны. Это было очень нехорошо.
Голос у него немного сломался на последних словах. По-настоящему или нет, она не могла сказать точно. Она посмотрела на него. Двадцать семь лет. Мальчик, которого она учила завязывать шнурки. Человек, который поставил ей чужой замок на калитку.
— Я рад, что ты вернулась, — продолжал он. — Это твой дом. Я всё понимаю теперь. Алла... она говорила, что это правильно, что все так делают, что тебе всё равно здесь одной тяжело. Я не думал своей головой. Баб, скажи что-нибудь.
Анна Ивановна поставила кружку.
— Максим, дарственная была отозвана три дня назад. Дом снова оформлен на меня. По закону.
Он смотрел на неё, не сразу понимая.
— Что?
— Регистрация не была завершена, когда я подала заявление об отзыве. Юридически переход права собственности не состоялся.
— Ты... отозвала?
— Отозвала.
Пауза. Долгая. На лице Максима прошли несколько выражений, одно за другим. Растерянность. Что-то похожее на обиду. Потом то, что Анна Ивановна умела распознавать ещё с детства, когда у него забирали игрушку. Не злость. Предвестник злости.
— Значит, ты знала, что дом твой, когда этот... инспектор приходил.
— Да.
— И всё это было... спектакль.
— Частично.
— Значит, ты меня тоже обманула.
Он сказал это тихо, но так, что слово «тоже» прозвучало как камень в воду. Анна Ивановна не отвела взгляд.
— Максим, я тебя не обманывала. Я защищала свой дом. Это немного разные вещи.
— Это не разные вещи. Это одно и то же. Ты устроила спектакль, чтобы Алла уехала.
— Алла уехала сама, когда поняла, что здесь нечем поживиться.
Он встал. Стул немного отъехал.
— Ты не имеешь права так о ней говорить.
— Имею. Потому что я старше, потому что я её видела, и потому что это мой дом.
— Дом, из-за которого ты устроила весь этот цирк.
— Максим. — Голос у неё не повысился. Остался ровным. — Ты выставил меня с двумя сумками. Сменил замки. Продал мой дом без моего ведома. Это не цирк. Это предательство близкого человека. Своими словами.
Он молчал.
— Я не хочу тебя наказывать, — продолжала Анна Ивановна. — Я хочу, чтобы ты понял, что сделал. Не из-за дома. Из-за того, кем ты стал за эти несколько месяцев. Или кем был всегда, и я не замечала.
— Ты всегда считала меня хуже, чем я есть, — сказал Максим. Голос у него теперь был другой. Твёрдый. Чужой.
— Нет. Я считала тебя лучше, чем ты оказался. Это разные направления.
Он взял куртку.
— Ключи, пожалуйста, — сказала Анна Ивановна.
Максим достал из кармана связку. Положил на стол. Не бросил, именно положил, и это почему-то было важно. Потом ушёл. Дверь закрылась без хлопка.
Анна Ивановна взяла ключи. Подержала в ладони.
Потом вышла в сад, хотя сад был ещё пустой, апрельский, с голой землёй и прошлогодней травой у забора. Встала у яблони, которую они с Григорием посадили в девяносто пятом. Дерево было уже большим, кривоватым, с той особенной кривизной, которая бывает у деревьев, выросших не по плану, а как выросли. Она потрогала кору. Шершавая, тёплая от слабого апрельского солнца.
Поясница ныла. Как обычно.
Через полчаса пришла Екатерина Петровна. Не позвонила, не написала, просто пришла, как всегда, когда нужно. Принесла что-то завёрнутое в полотенце.
— Пирог с луком, — сказала она. — Только из печи. Ты ела сегодня?
— Утром.
— Утром не считается. Иди в дом, я сейчас.
Они сидели до вечера. За чаем. За разговором. Екатерина Петровна рассказывала про своего племянника Андрея, который с детства мечтал о сцене, а стал работать в строительном надзоре, и что удивительно, эти две стороны в нём уживаются прекрасно. Анна Ивановна слушала и смотрела, как за окном медленно темнеет апрельский вечер.
— Как ты думаешь, он вернётся? — спросила Анна Ивановна.
Екатерина Петровна не спросила, кто. Поняла без уточнений.
— Не знаю. Может, вернётся. Может, нет. Это теперь его работа, а не твоя.
— Мне его жалко.
— Знаю. Ты бы не была собой, если бы не жалела.
— Это глупо?
— Нет. Это твоя природа. Только жалеть и разрешать делать с собой всё что угодно, это не одно и то же.
Анна Ивановна кивнула.
Пирог был хороший. С лучком и яйцом. Тесто мягкое. Такие пироги Анна Ивановна помнила ещё с детства, когда мать пекла их по субботам, и весь дом пах горячим тестом и луком, и казалось, что это и есть то, что называют домом.
Прошёл год.
Апрель вернулся, как возвращается всегда, тихо и неожиданно. Анна Ивановна сажала рассаду на подоконнике. Томаты и бархатцы. Белая пеларгония наконец решилась зацвести, один тугой бутон, бело-розовый. Анна Ивановна заметила его утром и сказала вслух: «Ну наконец-то, тихоня».
От Нины изредка приходили сообщения. Поздравления с праздниками. Иногда фотографии: внуки, которых Анна Ивановна видела только на экране. Красивые, незнакомые лица. Нина не звонила подолгу, только короткие голосовые. Анна Ивановна отвечала, что у неё всё хорошо, что сад в порядке, что поясница, конечно, но ничего нового.
О том, что произошло прошлой весной, она Нине не рассказала. Зачем. Та расстроится, начнёт звонить чаще, потом снова замолчит. Это ничего не изменит. А Анна Ивановна уже привыкла обходиться тем, что есть.
Про Максима она слышала через знакомых. Он расстался с Аллой окончательно, переехал в общежитие, работал в строительной компании, но уже на другой должности, той, которая требует не умений, а рук. Грузил, разгружал, таскал. Говорят, по вечерам сидел в телефоне, никуда не выходил. Звонить бабушке не пробовал.
Анна Ивановна думала об этом иногда. Не с горечью. С тем тихим, немного усталым пониманием, которое приходит, когда человек уже принял что-то, чего не выбирал.
В мае она начала делать грядки. Поясница не позволяла долго стоять согнувшись, поэтому она брала низкую скамеечку и делала всё сидя, медленно, но тщательно. Земля была тёмной и влажной, с запахом, который невозможно описать, просто запах земли после зимы, обещание чего-то живого.
Екатерина Петровна приходила почти каждый день. Иногда помогала с грядками, иногда просто сидела на лавочке с книжкой. Иногда они ссорились по мелочам, как бывает у людей, которые часто видятся, а потом мирились за чаем. Андрей заезжал раз в две недели, привозил продукты, чинил то, что нужно починить, и никогда не задерживался надолго. Анна Ивановна ему нравилась, это было видно, и он ей тоже.
Однажды вечером, когда они сидели с Екатериной Петровной у открытого окна и пили чай с мятой, Екатерина Петровна вдруг спросила:
— Как ты сейчас?
Анна Ивановна подумала немного.
— Знаешь, — сказала она, — у меня раньше было ощущение, что я держусь за этот дом руками. Не потому что боюсь, а потому что в нём всё, что у меня есть. Григорий, молодость, вся жизнь. Вот у меня есть это, и больше ничего нельзя потерять.
— А сейчас?
— А сейчас я думаю, что дом это просто дом. Стены, крыша, земля. Он важный, он мой, я за него боролась. Но то, что у меня есть, это не он. — Она посмотрела на подругу. — Это ты вот, например. И чай с мятой. И что завтра утром встану и буду жить дальше.
Екатерина Петровна ничего не сказала. Только кивнула чуть заметно, как кивают, когда не нужно добавлять ничего.
Яблоня в саду уже цвела. Густо, неожиданно щедро для апреля, белым и чуть розовым. Анна Ивановна вышла утром и стояла под ней, задрав голову, смотрела, как сквозь цветы проходит светлое небо. Где-то на соседней улице пели птицы. Поясница молчала, первый раз за долго, просто молчала, и это само по себе было маленьким подарком.
Потом она вернулась на кухню. Поставила чайник. Взяла телефон.
Нина написала ночью: «Мам, как ты там?»
Анна Ивановна набрала в ответ: «Хорошо. Яблоня цветёт.»
Подождала немного. Нина не ответила. Наверное, спала. Разница во времени.
Анна Ивановна убрала телефон. Достала мяту, насыпала в заварник. Подождала, пока чайник закипит. Всё как обычно. Так и должно быть.
В субботу приехал Андрей с инструментами, обещал починить крыльцо, вторая ступенька давно скрипела. Екатерина Петровна пришла без звонка и принесла пирожки с капустой. Они сидели втроём на крыльце, пока Андрей работал, разговаривали ни о чём и обо всём сразу.
— Андрей, — сказала Анна Ивановна, глядя, как он орудует молотком, — ты хорошо сыграл тогда. Я не сказала тебе как следует.
Он усмехнулся, не отрываясь от работы.
— Это была лучшая роль инспектора в моей карьере. Жаль, некому оценить, кроме вас.
— Я оценила, — сказала Екатерина Петровна. — Четвёрка с плюсом. Немного переиграл на «плачущем грибе».
— Но сработало же.
— Сработало.
Анна Ивановна засмеялась. Негромко, без повода, просто засмеялась, и Екатерина Петровна засмеялась следом, и даже Андрей улыбнулся, хотя не понял, что смешного.
Потом они пили чай прямо на крыльце, с пирожками, и апрельское солнце грело лицо, и было слышно, как за забором у соседей лает небольшая собака, а потом замолкает. Анна Ивановна держала кружку обеими руками и думала: вот, собственно, и всё. Это и есть жизнь. Не то, что случается иногда. Вот это.
Вечером, когда Андрей уехал, а Екатерина Петровна ушла к себе, Анна Ивановна прошлась по дому. Комнатка Максима, где он жил в детстве, до сих пор стояла почти нетронутой. Книжная полка, кровать с панцирной сеткой, старый письменный стол. На столе так и лежала его тетрадь по алгебре, которую она не убирала много лет. Непонятно зачем.
Она взяла тетрадь, посмотрела на обложку. Написано ровным детским почерком: «Максим, 6 кл.».
Положила обратно.
Вышла, прикрыла дверь. Не закрыла на ключ, просто прикрыла.
Белая пеларгония на кухонном окне к вечеру развернула бутон полностью. Небольшой, аккуратный цветок, почти прозрачный на свет. Анна Ивановна постояла рядом с ним. Потом потушила свет и пошла спать.
На следующей неделе пришло сообщение от незнакомого номера: «Это Максим. Я слышал, дом у тебя. Хорошо.»
Она прочла. Закрыла телефон. Открыла снова. Долго смотрела на эти слова.
Набрала в ответ: «Хорошо.»
Отправила. Убрала телефон. Пошла поливать цветы.
Снаружи зацвела яблоня. Внутри пахло мятой и горячим тестом, Екатерина Петровна обещала зайти после обеда. Поясница сегодня не ныла.
Всё остальное пока ещё оставалось вопросом, открытым, как та дверь в детскую комнату, прикрытая, но не запертая.